Каждый раз за утренним чаепитием боженька разворачивает мой мир, как свежую газету - что, мол, там у неё новенького?
А я думаю: несколько бездарных выпусков – и он откажется от подписки.

Столько лиц и рук, и слов, и улыбок досталось мне в это шершавое лето. А я чувствую себя совершенно одичавшей, и содрогаюсь от любого касания. Сплю тревожно, дышу коротко и отрывисто (что, наверное, плохо сказывается на моей кардиограмме).

Я рублю укроп в салат и вынимаю семена из сладкого перца, вырезаю сердцевину из баклажанов и мелю кофейные зёрна.
А внутри меня прорастает базилик и шалфей, и течёт лавандовое масло. И если никто не спугнёт и не потревожит, из меня получится прекрасная специя для твоих кулинарных изысканий.

«Я так больше не могу,
Заверни меня в фольгу…»

Расстояние между нами – в один обхват запястья – непреодолимая даль. Тонкий браслет с бубенцами, верёвочная косичка, бисерная вязь.
Может, когда-нибудь я доживу до тебя...

Ну, собственно, вот так всё и было...

(взято отсюда - спасибо idm13)

Грушинский фестиваль. Мастрюковские озёра.


Посмотреть видео

(автор фото и видео - Игорь Деркач)

Сегодня день рождения у замечательного человека Григория.
( поздравлялка )

Пока у меня тут период творческой импотенции, я сделала несколько основных тэгов для тех, кому хотелось бы чего-то почитать (эти же тэги висят теперь в профайле):

тут собраны все рассказки
а вот это мои стихи
и несколько песен
вот здесь - результаты любви
размышления о всяком - нутряки
повесть-сказка про Франку и её зайцев
и картинки про котика Баку

_____________________________________

У нас в квартире очень жарко. От этого мысли вязкие и неторопливые. Котик Бака немедленно засыпает в любом месте, где его застанет нега. Иногда она застаёт его прямо на полу или на балконе, и он лежит смешной тушкой на спине, изогнувшись и задрав все четыре лапы (как-то вот так), и щурится от удовольствия.

Каждую ночь, вот уже целую неделю, как только стемнеет, за окном начинает протяжно и тонко кричать какая-то птица. Она кричит громко и ритмично, как азбука Морзе своё тире, как сирена, до самого утра (мне хочется найти её и пристрелить). И как только она смолкает, начинают орать галки, которые нещадно склёвывают черешню у нас под окнами. Их тут целые толпы – никаких патронов не хватит.

Всё вокруг говорит «не спать, не спать!», а день снова пошёл на убыль. Не успеешь выйти из спальни, а неделя уже пролетела. Не успеешь присесть на скамейку, в тебе тут же начинают вить гнёзда. Тебя вот только вчера привели из детского сада, а сегодня ты находишь у себя седые волосы и не понимаешь, как это? Как же это, чёрт побери?

И хочется лечь на ковёр смешной тушкой, задрав все четыре лапы, и ждать, когда, наконец, придёт эта нега и застанет тебя! И ты ложишься и ждёшь. А приходит котик Бака, садится рядом, приваливается к тебе боком и думает: «Эх, ничего-то ты не умеешь!» - и показывает, как надо… А лето проходит…

Эй, потише там!..



( + превьюшки )

Не возвращайтесь к былым возлюбленным, былых возлюбленных на свете нет...(с)
Я опять о синдроме прошлых связей. О тех которые канули, но держат.
Она снова звонит мне и говорит:
- Мне некого любить! Я так не могу. Жизнь проходит. Может, позвонить ему?
Я говорю:
- Зачем, глупая, ну зачем? Прошло три года, у него другая семья.
- Но она же дура! - говорит. - Он не будет с ней жить.
- А с тобой будет?
А она бросает трубку.
Когда никого не любишь… Нет, не так. В периоды, когда не болеешь какой-то изнурительной страстью, не взрываешь себе мозг сомнениями, не расчищаешь в сердце самое красивое центральное место, чтобы строить там отношения, не растишь внутри цветок, не молишься на телефон, не сходишь с ума всем телом… когда не всё вот это, то очень страшно почувствовать, что жизнь как бы пуста.
Мы все обманываемся этим в какой-то степени. Кто придумал возводить любовь в абсолют? Даже не любовь, как таковую, а все вот эти атрибуты переживаний.
Ну ладно, если это, допустим, Ассоль в ожидании своего Грея. Это хотя бы красиво и оставляет надежду. Тут хоть какая-то вероятность, потому что расчёт на будущее.
Но порой это похоже на прогулки у тюремных ворот. И пусть там хоть в каждой камере по Грею, это ворота в прошлое!
И мне хочется перезвонить ей и сказать:
- У него "пожизненное"! Понимаешь ты или нет?
Но я не звоню. Я сама такая. Я собираю передачку и иду прогуливаться у ворот.
Мне до сих пор кажется, что это какое-то очень важное занятие…

_______________________
(рисунок - Agim Sulaj)

- Я бы хотела быть взрослой уже, - говорит Данка. - Ходить, куда хочешь, делать, что хочешь, разрешения не спрашивать… Никто тебя не ругает, никого не боишься, всё про всё знаешь.
Мы сидим на лавочке и отламываем хрустящие горбушки от свежего батона.
- Да, - говорит Кася, - взрослым быть хорошо, а ребёнком плохо. Правда?
Это она меня спрашивает.
А я как раз жую и думаю, как это - быть ребёнком? Я же не знаю про всех. Я даже про Касю с Данкой не сильно знаю. Я только знаю, как это - быть Полиной.
Быть Полиной - это просыпаться утром, надевать тапочки и идти чистить зубы. Потом завтракать, мыть свою чашку и идти гулять. Это не так уж и плохо.
Быть Полиной - это точить карандаши точилкой, клянчить у мамы на мороженое, вечно забывать выключить свет в туалете.
Это обгрызать тёплую горбушку у батона, терять заколки и читать вечером в кровати.
Быть Полиной - это наряжаться в мамины босоножки и петь перед зеркалом, прятать фантики от конфет за тумбочкой, не любить манную кашу, а компот, наоборот, любить.
Это весной ходить без шапки, летом ехать с мамой на море, а зимой болеть свинкой или ангиной.
Быть Полиной - это закапывать под деревом "секретики", дружить с Данкой и Касей, кататься на Ромкином велосипеде и хотеть собаку.
Это выдумывать себя принцессой или павлином, или кем угодно, вообще. Это…
- Полина, - кричит мама из окна, - а ну, марш домой! Я тебя за батоном посылала или зачем? Расселась она!
А дома мама говорит:
- Ну что это за ребёнок? У тебя, вообще, совесть есть? Не грызи ногти.
Мама говорит:
- Я тут её жду-жду. Что ты молчишь, я с тобой разговариваю! До вечера из дома никуда, понятно?
И я думаю, что быть Полиной - иногда не очень-то весело. А совсем даже наоборот.

А утром Данка с Касей сидят у нас на кухне, и у них одинаково бледные лица и перепуганные глаза.
У пани Ядвиги очень высокое давление.
Моя мама вызвала "неотложку", а Данку и Касю привела к нам.
- Посидите пока тут, - говорит. - Полина, сделай девочкам чай. Ногти не грызи.
И ещё говорит:
- С вашей бабушкой всё будет хорошо. Я побежала!
И побежала в коридор. А потом сразу вернулась и говорит:
- И ещё это… Полина… а, ладно, ничего.
И тогда уже совсем побежала вниз, даже лифт не подождала.
Ну и мы сидим такие на кухне и молчим.
- А её в больницу не заберут? - спрашивает Кася шёпотом.
- В прошлый раз же не забрали, - шёпотом отвечает Данка. - Укол только сделали от давления.
И опять молчим. Странно так молчим, непонятно даже почему.
- А давление - это как? - спрашиваю я тоже шёпотом зачем-то.
- Ты что не знаешь? - громко удивляется Кася и делает большие глаза. - Ну, ты вообще!
- Как будто ты знаешь! - кривляется ей Данка. - Ты даже не знаешь, где у человека аппендицит!
- А вот и знаю! Просто не хочу тебе говорить!
- Ну и дура! - Данка скрещивает руки на груди и отодвигается подальше от Каси.
- Ну и сама дура! - говорит Кася. - Я потом всё бабушке расскажу, как ты обзываешься!
И сидят такие, насупились, пыхтят, в разные стороны смотрят. И мы все молчим. Но теперь уже сразу понятно, почему.
И я иду делать чай.
А потом приходит мама и говорит, что ничего страшного, что "неотложка" уехала, и что идите погулять, потому что пани Ядвига спит, а я вас всех попозже покормлю, и не орите там под окнами.
И достаёт из хлебницы вчерашний мякиш от батона.
- Птичкам там покрошите, - говорит. - И со двора - никуда, понятно?
И мы бежим вниз по лестнице и сразу забываем, что нельзя орать, и шумно делим хлеб, и смеёмся.
И я думаю, что хорошо, всё-таки, быть Полиной. Быть - это, вообще, хорошо! И не знать, что такое давление, и где у человека аппендицит.


_________________________________________________________
(рисунок - L. Hurwitz )
(Предыдущие части)

Время выбирает опцию "сепия", потом "ч/б", потом понемногу убирает яркость и контраст… и кто я тебе теперь?
Я тебе - прошлое.
Пускай, пускай. Вложи меня между страниц своей памяти, надпиши дату, поставь подпись. Я не займу много места, я сгруппируюсь, я ничем себя не выдам.
Никто не узнает, только ты.
В этом какая-то особая интимность, какая-то иллюзия жизни и драмы.
Но нет, нет… Время вымывает меня из тебя, как волна. Вылизывает, выгрызает, словно моллюска из раковины.
Мне скоро будет не за что зацепиться.
И там, где ты невольно отслаиваешь меня от своих снов, уже образовалась достаточно большая брешь. Достаточно большая для того, чтобы меня выбросило на берег.
И я спешу чертить тебе письмена на боках неторопливых рыб, как чертила на сушеной треске некая лапландка некой финке. С той лишь разницей, что мой адресат выбыл.
И вся надежда - на подводные течения.

- Да не вертись ты, господи боже мой, постой минутку смирно!
Мама заплетает мне косичку, а я смирно не могу. Мне не нравится, когда скребут по голове расчёской. И косичка не нравится. И не нравится это дурацкое "приличное" платье. Я хочу распущенные волосы и зелёный сарафан с оборкой.
Мама говорит:
- Никакого сарафана, ты из него выросла. Не выдумывай.
Мама говорит:
- Перестань дуться, надевай сандалики. Оставь в покое пуговицу.
Мама говорит:
- Не выводи меня, Полина, считаю до трёх. Господи боже мой, что за ребёнок?
А я думаю - какого народила, такой и ребёнок. И сразу представляю, как бы я была совсем другим ребёнком? Другой девочкой. Или даже мальчиком!
И не могу представить.

У тёти Тамилы нет ни детей, ни кошек, ни собачек. Я не люблю ходить к ней в гости.
Они с мамой сейчас сядут в кухне, будут пить свой кофе и разговаривать взрослые разговоры. А мне дадут скучную книжку про Эрмитаж. Или чистые листы и шариковую ручку. Взрослые думают, что дети любят рисовать в любое время и в любом месте.
Взрослые думают, что они всё про детей понимают. А сами заплетают им косички, надевают дурацкие платья и дают книжку про Эрмитаж.
"Господибожемой" с мамой в сговоре. Наверное, он главный по воспитанию, потому что мама всегда у него обо мне спрашивает.
- Господи боже мой, ну что с ней делать? - спрашивает мама.
И я каждый раз думаю, что же они со мной сейчас станут делать. А они не делают и не делают. Не справляются со мной, получается.

- Ты что, уже всю книжку посмотрела? - спрашивает тётя Тамила. - И все листы изрисовала? И как только мама с тобой справляется?
- Лучше бы я тебя не брала, Полина. Дай нам спокойно поговорить! Ты же большая девочка! - говорит мама.
Ага, а как волосы распустить - так маленькая.
- А можно я во дворе погуляю?
- Ну, погуляй. Только платье не испачкай, знаю я тебя! И чтоб со двора никуда!
А куда я со двора? Я тут ничего не знаю - мы на троллейбусе приехали.
Я выхожу на лестницу и слышу, как тётя Тамила маме говорит:
- Ах, как бы я хотела такую девочку!
А мама говорит:
- Ну так вперёд! Кто тебе мешает?
И я сразу пугаюсь - ой-ой! Это мама меня отдать, что ли, хочет?.. И уже не иду никуда, а сижу под дверью и думаю, что этого не может быть. Или может? Или не может? Ой-ой!

А вечером мама укрывает меня одеялом, а я обнимаю её за шею и говорю:
- Давай, мы зелёный сарафан отдадим какой-то девочке, а я буду носить "приличное" платье.
- Ну давай, - удивляется мама.
- Только ты меня не отдавай, хорошо? А тётя Тамила себе другого ребёночка родит.
- Что ты такое говоришь, Полина? - мама садится рядом на кровать, и прижимает меня к себе. - Я никому на свете тебя не отдам! Ты моя самая родная девочка!
И начинает целовать меня, и плачет. А зачем плакать, если всё хорошо? Дети никогда не плачут, когда хорошо. Только когда плохо. А взрослые такие странные…
И я думаю:
- "Господибожемой", и что мне теперь с ней делать?
А он молчит. Не знает, получается.


_________________________________________________________
(рисунок - L. Hurwitz )
(Предыдущие части)

А Вика нарисовала картинку к моей "Собачнице"!

Когда в твоей жизни не происходит ничего большого, начинаешь зацикливаться на мелочах.
Наверное, так начинаются паранойи.
Когда бабушка была уже прикована к постели, ей непременно нужно было, чтобы вазон с аспарагусом был повёрнут именно вот этой стороной к стеклу, а салфетка на комоде свисала бы только определённым образом.
А ещё чтобы занавеска была чуть сдвинута влево, а коврик не касался ножки шкафа.
Чтобы сперва подавали суп, а потом салат, и полотенце голубое. Голубое, а не вот это!
Возможно, бабушке хотелось таким образом контролировать порядок хотя бы в близлежащем пространстве. Чтобы создавалось впечатление, что она своей волей может поменять его так и эдак.
Возможно, неусыпное внимание к мелочам отвлекало её от чего-то другого, над чем она была уже не властна.
Время текло однообразно, и мелочи множились, определяя неизменный устав отношения к себе.
И потом долго ещё салфетку стелили именно вот так, а вазон поворачивали именно вот туда.

Когда мысленно я возвращаюсь в места, где мне было хорошо или спокойно, где было безопасно, там всегда всё на своих местах. Ни одну мелочь нельзя сдвинуть или переложить.
Даже люди из прошлого сидят в тех же позах, на тех же стульях и диванах.
И только силой воображения я могу перетасовать персонажей или какие-то предметы. Но я предпочитаю этого не делать - так спокойней. Так во всём привычный безопасный порядок.
Когда в твоей жизни не происходит ничего большого, начинаешь зацикливаться на воспоминаниях. И, похоже, это единственная территория, которую я сегодня способна контролировать.

А однажды мы держали свинью!
Это была бабушкина инициатива. Дед так сразу и сказал:
- Эта свинья сожрёт нас с потрохами!
Он имел в виду, что свинья будет нас объедать, и что все только и будут пахать, чтобы это рыло прокормить.
Отчасти он был прав. Бабушка моя, царствие небесное, прикипала душой к любой живности, от мошки до птеродактиля, на раз! Я уже говорила как-то про бочку с карпами. Ну, с теми карпами, которых мы с бабушкой купили с машины "живая рыба" у гастронома.
Их было три, помню, как сейчас. Двое подохли и были съедены. А живого бить бабушка сама не решилась, а деду не позволила.
- Он так на меня смотрит, - всплескивала руками бабушка, - как собака!
Собак у нас на тот момент было две - рыжая Боба и курчавый Шарик, которого сбила потом машина, но это другая история.
Так вот, смотрели они совсем иначе. Но с бабушкой не поспоришь. Она запустила рыбину в большую бочку с дождевой водой и накрошила туда хлеба.

- Теперь ещё карпа кормить! - злился дед. - Лучше бы я этот рубль пропил!
- Я те пропью! - кричала на него бабушка и ласково улыбалась, заглядывая в бочку. - Не бойся, маленький, мы тебя этому извергу не отдадим. Карпушенька наш…
Карпушенька прожил у нас в бочке три с половиной месяца! До начала октября. И вымахал в дородного детину килограмма на три. Два раза дед по пьяни вылавливал его из бочки и орал:
- Ааа, сука! Что смотришь? Всю жизнь мою загубил!
Но бабушка поспевала ко времени, спасала Карпушеньку и укладывала деда спать.
К октябрю стало холодать. Бабушка просыпалась затемно и бежала во двор смотреть, не примёрзла ли вода в бочке. В конце концов решено было рыбу выпустить в озеро (а вдруг у Карпушеньки семья осталась). Помню, как мы шли с бабушкой через весь район с белым трёхлитровым бидончиком для молока, из которого торчала толстая жопа Карпуши и недовольно мотыляла хвостом.
Потом было трогательное прощание с поцелуями и заверениями в долгой памяти и вечной любви.
Помню, что ещё несколько месяцев мы все по привычке заглядывали в бочку, проходя мимо. А дед говорил:
- Да не убивайся ты, весной нового купим!
На что бабушка бросала на него полный тоски и презрения взгляд и говорила:
- Что ты понимаешь? Нового!.. Он мне был как родной. У него были такие глаза…

Но я отвлеклась.
Поросёнок был молодой и задорный, и сразу было решено, что он будет жить в доме.
- Я ему вот тут постелю, - показывала место бабушка, - а там поглядим.
Но в этот раз дед как-то всерьёз заартачился, они долго ругались, призывали соседей и родственников в свидетели. В конце концов, дед взял верх, и свинтус переехал в сарай. На том условии, что дед сделает ему там "красиво"!
Свинья была девочка, и её назвали Паранька.
Девка росла на удивление ласковая и умная. Бабушка её баловала. Помимо обязательных приёмов пищи, Паранька регулярно получала то кусочек торта, то свеженький пирожок, то ещё какую плюшку прямо со стола - "ребёнку".
Дед подтрунивал над бабушкой и высмеивал её перед соседями, за что она называла его бесчувственным сухарём и говорила, что вот так и ему потом стакан воды никто не подаст.
Рассчитывать на стакан воды от Параньки было так же смешно, как ждать любви от Карпушеньки. Но психотерапевтом она оказалась отличным.

Сарай был разделён на две части деревянной низкой загородкой. В одной части жила свинья, а в другой хранился всякий хлам - ненужная мебель, пустые банки под закатку, пачки газет и журналов, санки, инструменты… К самой загородке был придвинут старый диванчик.
По утрам, пока все ещё спали, бабушка приходила в сарай, усаживалась на диванчик и подолгу разговаривала с Паранькой. Та тёрлась о загородку, пыхтела и подставляла бока, чтобы её почесали.
Дед приходил к Параньке по вечерам. Включал в сарае свет, курил, жаловался на жизнь, похлопывал свинью по спине. А та понимающе вздыхала и подставляла бока, чтобы её почесали.
Бабушка ревновала страшно! Она пилила деда за то, что он палит электричество без нужды, за то, что он курит, а животному вредно, за то, что нечего теперь подлизываться, сам её не хотел сперва, а сам теперь ходит!
- Может, мне раньше и поговорить было не с кем, - отвечал дед. - А теперь я могу прийти, спокойно с человеком рюмочку хлопнуть!
- Я те хлопну! - ругалась бабушка. - Ишь, чего придумал! Не дай бог увижу - убью! Рюмку, говорит, хлопну, зараза!..

Паранька выросла огромной! Все соседи приходили посмотреть и поохать. Она лежала посреди сарая, возвышаясь над загородкой, придавленная собственным весом и тяжело дышала. Она больше не могла ходить.
И все говорили:
- Пора резать, пора резать… Вот это мяса будет!
Все говорили:
- Повезло вам, такая туша! Пора резать…
Рождество было не за горами. Во второй части сарая дед уже сделал уборку. Бабушка уже намыла до блеска всю квартиру. Я уже написала десять писем Деду Морозу. Снег выпал и уже не таял.
По утрам бабушка возвращалась из сарая заплаканная. И говорила деду:
- Она так на меня смотрит! Как собака…
Дед брал папиросы и шёл во двор курить.

А потом мы с бабушкой пошли выбирать ёлку, а когда вернулись, Параньки не было.
Дед продал её в деревню и долго убеждал бабушку, что ей там хорошо, что она немножко оправится и будет жить-поживать, что там природа и воздух, и всё такое. Бабушка месила тесто на пироги и кивала головой, как будто во всё верила.
А весной немножко доложили денег и купили деду красивенький голубой "Запорожец"!
Дед ездил на нём до самой смерти.
"Запарожец" звали Паранькой.
И если бы у него были глаза, он бы точно смотрел на бабушку, как собака. Потому что бабушка любила его, как родного. Как любила всё, что приживалось в её доме - от мошки до птеродактиля, от карпа до "Запорожца"…

К рассказу "Килька в томате"!



Иллюстрация Вики kirdiy! Радует меня несказанно!
Это её пятая картинка уже к моим рассказам! Предыдущие по метке kirdiy(с).

P.S. Теперь эта картина висит у меня на стенке!!!

___________________________________________________

Владек сидит в кресле вытянув длинные ноги в клетчатых пантуфлях, барабанит пальцами по подлокотнику и злится. Не проходит и дня, чтобы Ружена не попрекнула его хоть чем-то, хоть чашкой кофе, хоть куском мыла. Она думает, что сидеть весь день в кресле - это так приятно?
Да, допустим, ничего не делаю. Да, допустим, ни копейки в дом. Да, допустим, прирос, представь себе…
Владек поплотнее запахивает халат и закидывает ногу на ногу. Очень хочется курить.
Ружена стремительно проходит мимо него в спальню, потом обратно в ванную, нарочито громко хлопает дверцами шкафчиков, что-то роняет, ругается сквозь зубы, идёт на кухню, звенит посудой…
Собирается на работу. Так каждое утро. Истеричка!

* * *
- Да нет, это не выход, - говорит Ружена и отодвигает от себя пустую чашку. - Ну позвоню я ей, и что я скажу?
- Так и скажешь, - говорит Зося, - образумьте, мол, вашего сына, сил никаких нет!
- Ага, ты не знаешь его мать! - Ружена машет официанту и пальцем показывает на пустую чашку. - Проще сразу развестись!
Официант кивает и скрывается за стойкой. Через секунду он появляется с маленьким чайничком на подносе.
Зося ждёт, когда официант подольёт горячего кофе и отойдёт обратно к барной стойке, потом наклоняется и что-то шепчет Ружене прямо в ухо.
- Да ну тебя! - говорит Ружена, краснеет и с любопытством смотрит на официанта.
- Да ну тебя! - ещё раз говорит она, придвигает к себе чашку и сосредоточенно кладёт в неё поочерёдно три кусочка сахара.

* * *
- Очень хочется курить, - думает Владек. - Очень хочется курить, а нечего!
Он встаёт с кресла, медленно потягивается, запахивает халат и идёт на кухню. Там он забирается на табурет и долго шарит рукой между банок, стоящих на полке под самым потолком. Ничего не найдя, он слезает с табурета, чихает от посыпавшейся пыли, злится, отряхивает рукав халата.
- Истеричка! - говорит Владек вслух.
Он открывает холодильник, достаёт кусок Краковской колбасы и быстро ест, откусывая большими кусками. Продолжая есть, подходит к окну, опирается свободной рукой о подоконник и стоит так какое-то время.
Вдруг плечи его начинают как-то странно подёргиваться. И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы худого заросшего мужчину, который стоит, упёршись лбом в стекло, и давится рыданиями пополам с колбасой, поминутно всхлипывая и содрогаясь всем телом.

* * *
- Это сколько, получается, Владек не работает? - спрашивает Зося.
Они идут под руку вниз по улице, и Ружена пытается поправить волосы, но сумочка каждый раз сползает с плеча и повисает на локте. Они останавливаются, Зося терпеливо ждёт, пока Ружена поправит сумочку и уложит локон за ухо. Тогда они продолжают идти, чтобы через несколько шагов всё повторилось.
- Шесть месяцев уже, - говорит Ружена, поправляя волосы. - Полгода, представляешь? Да ладно бы, не работал. Ему лень даже из дому выйти! Он даже не бреется уже, представляешь?
- С трудом, - улыбается Зося, - хотела бы я на это посмотреть.
- Вот и посмотрела бы! Улыбается она! - Ружена высвобождает руку и демонстративно прячет её в карман. - Я скоро с ума сойду, вообще!
- Ну хочешь, я с ним поговорю? - Зося снова настойчиво берёт её под руку, и они продолжают идти вниз по улице. - Ну хочешь, прямо сейчас?
Ружена пожимает плечами и какое-то время идёт молча, глядя себе под ноги.
- И что? Ну вот что ты ему скажешь? - неуверенно спрашивает она.
- Ну, хотя бы пристыжу! Знаешь, иногда на мужчин это действует. Ой, вот был у меня один случай…

* * *
Владек слышит, как открываются дверцы лифта и кто-то разговаривает на лестничной площадке. Какой-то шум, звяканье ключей, смешки...
Владек быстро кладёт колбасу в холодильник и большими прыжками несётся в комнату. Там он усаживается в кресло, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и старается дышать ровнее.
Ружена включает в коридоре свет и тут же обнаруживает разбросанные клетчатые пантуфли.
- Так-так, - громко говорит она, глазами показывая Зосе на пантуфли, - проходи, Зосенька, проходи!
Она ведёт Зосю прямо в комнату, попутно поправляя сумочку на плече. Они останавливаются перед креслом:
- Вот, Зосенька, полюбуйся!
И обращаясь к Владеку:
- Хоть поднялся бы, что ли! У нас гости, между прочим!
Зося смотрит на пустое кресло и чувствует, как вниз по позвоночнику скатывается холодная капля. Она оглядывается, в надежде увидеть Владека на диване, или у окна, или хотя бы у двери, но в комнате никого нет. Ни-ко-го!
Зося стоит и смотрит, как Ружена разговаривает с пустым креслом, и думает: “Всё. Ружка помешалась. Какой ужас. Какой кашмар…”

* * *
Владек закидывает ногу на ногу и понимает, что потерял пантуфли по дороге из кухни. Он расстраивается и злится ещё больше.
Ружена заходит в комнату, встаёт прямо перед креслом, и снова начинаются обычные претензии. А, нет, сегодня что-то новенькое.
Гости? Какие такие гости? Владек вжимается в спинку и смотрит на дверь с раздражением, хотя и не без любопытства.
В коридоре как-то очень тихо. Владек смотрит на дверь и ждёт.
- Вот, Зосенька, полюбуйся! - говорит вдруг Ружена и улыбается в воздух.
Владеку становится не по себе. Он быстро оглядывает комнату. Да ну, он же не идиот, в самом деле. Никого нет! Никого и не может быть!
Владек смотрит, как Ружена разговаривает с воздухом, помогая себе жестами и ужимками, и у него сдают нервы.
- Ты дура??? - кричит он и страшно пучит глаза. - Ты что, полная дура?
Ружена от неожиданности роняет на пол сумочку, бледнеет и бежит на кухню. Владек идёт следом, задерживаясь в коридоре, чтобы надеть пантуфли. Ружена быстро забирается на подоконник, открывает форточку, высовывает голову и кричит:
- Помогите! На помощь!!! Кто-нибудь, помогите!
И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы лишь битые стёкла заброшенного дома и кусок грязной занавески, колышимой сквозняками.

Ещё две картинки с последней фотосессии (увеличиваются, если на них кликнуть).
Никогда у меня не было столько хороших снимков с гитарой. Хвастаюсь.
Автор - прекрасная Женя Писаренко te3a.


Я уже показывала вот тут много.

Вот так Вика kirdiy увидела мою Полину из вчерашнего рассказа.
Правда, прекрасная?

Данка с Касей зовут меня гулять. Они орут под балконом, а я не выхожу. Я машу им из окна руками, что меня наказали, что я наказана, а они не понимают.
А мама говорит:
- Отойди от окна, Полина. И задёрни занавеску. И не грызи ногти.
Мама говорит:
- Сядь вот тут на кровать. Гулять не пойдёшь. Не делай обиженное лицо.
Мама говорит:
- Сил никаких нет. Будешь знать в другой раз. И ногти не грызи.
Я сажусь на кровать, скрещиваю руки на груди и смотрю в пол. Ну и подумаешь! Ну и не хочу я гулять совсем! Ну и не надо!
Вот взрослые всегда так - сперва рожают себе ребёнка, а потом его наказывают. А ребёнок, может, хотел как лучше!

Я выбросила мамину шаль. Синюю в цветочек, которая лежала всегда в большом шкафу на верхней полке. Я любила в неё заворачиваться, когда мамы не было дома, и представлять себя принцессой или певицей.
Я положила шаль в целлофановый пакет и отнесла в мусорный бак. Сперва я хотела отдать пани Ядвиге (мы все ненужные вещи отдаём пани Ядвиге), но потом подумала, что так мама точно шаль увидит и опять расстроится.
Ну и вот.

Вчера приходила тётя Тамила, они сидели с мамой на кухне, и мама плакала. И говорила:
- В доме куча вещей, которые напоминают… ну, ты понимаешь.
А тётя Тамила говорила:
- Выбросить! Всё выбросить, и не думать!
А мама говорила:
- Ну как же? Жалко же… Это же память! Вот помнишь синюю шаль? Мы её вместе с ним купили в Риге.
- И что? Ты хоть раз её потом надела?
- Нет, я не могу, понимаешь… я на неё смотрю и расстраиваюсь сразу, и себя жалею… а выбросить - ну как?
- А вот так! - говорила тётя Тамила.
- Хорошо, - плакала мама, - хорошо, я постараюсь.
Она всегда слушалась тётю Тамилу. Она говорила, у тёти Тамилы "опыт и чутьё".
Они долго ещё сидели на кухне. А я потихонечку взяла шаль и отнесла в мусорный бак.
Красивая. Жалко было. Зато мама обрадуется, какая я умница, как смогла.

А мама, наоборот, расстроилась и наказала меня. Сама сперва говорила, а сама потом наказала.
Я сижу на кровати, смотрю в пол и не плачу. Вот ещё!
Я сдвигаю брови и делаю обиженное лицо. Для этого надо нахмурить лоб, поджать губы и сощурить глаза. И очень хочется посмотреться в зеркало, как получилось.
Но зеркало в коридоре, а я в комнате на кровати. Наказана.
Ну и ладно, потом посмотрю - я всё равно уже запомнила. Такое лицо почти всё время у Каси. Только она ещё этим лицом часто плачет. А я не буду!
Лучше я вырасту и рожу себе ребёночка. И никогда не буду его наказывать, ни разу! Пусть хоть что делает!
Детей наказывать нельзя, они от этого портятся!
Я сижу на кровати и почти чувствую, как я порчусь прямо на глазах. Ну и ладно, ну и пусть! Мама зайдёт в комнату, а я тут сижу вся уже испорченная… бедненькая… одна совсем… наказанная…
И мне так жалостно представлять эту картину, что я потихоньку делаю обиженное лицо, утыкаю его в подушку, и прямо этим лицом горько плачу в белую крахмальную наволочку.


_________________________________________________________
(рисунок - L.Hurwitz)
(Предыдущие части)

Как будто боженька сидит за таким большим столом и внимательно читает классный журнал, шевеля губами, и водит пальцем по списку. А мы все как будто ученики, и до каникул далеко, хотя совсем весна уже.
И дежурные уже протёрли доску и проветрили класс, и все мы сидим тихонько и угадываем, кого сейчас вызовут.
И боженька смотрит на нас поверх очков, щурится так и говорит:
- Ну-ка, Петров!
И все выдыхают, а Петров краснеет сперва, потом бледнеет, потом встаёт и говорит, что не готов.
- Садись, двойка, - говорит боженька.
- Как двойка? - расстраивается Петров. - Я же не специально. У меня, понимаете, столько работы было, и бабушка заболела, и свет вчера отключали…
- Ладно, - говорит боженька, - я сегодня добрый. К следующему уроку, чтобы всё выучил, проверю!
И мы перешёптываемся все, почти никто домашнее задание не сделал, и отличников среди нас - ни одного. Но боженька сегодня добрый, а у нас у всех уважительные причины.
- Ну хоть кто-то готов? - спрашивает боженька и закрывает журнал, и снимает очки.
И мы все опускаем глаза.
А со второй парты кто-то тянет руку и даже чуть-чуть привстаёт. И мы все смотрим, кто же это там, и удивлённо переглядываемся: "Ну нифига себе!"
И боженька улыбается обрадовано так, надевает опять очки и говорит:
- Иванова?
И встаёт Иванова, переминается с ноги на ногу, краснеет и говорит шёпотом:
- А можно выйти?

Вот никаких стишков и сказочек сегодня и всякого такого. Потому что я тоже обычный человек (у меня, между прочим, даже настоящий прыщ сегодня есть на морде), и буду сейчас хвастаться!
Вот вы думаете, я сейчас где? Ну не думаете, ладно (очень вам надо обо мне думать)!
Я сама скажу.

Сейчас, в половине двенадцатого, практически в полдень, когда все приличные люди работают работу (или что там ещё делают приличные люди в это время?), я восседаю в постели, обложенная подушками, пью кофе и пишу вам вот это!
Я ещё сегодня не вставала! Не больная, нет. Нет, не хандрю.
Мне вчера вечером подключили беспроводной интернет! И я носилась с ноутом по дому, как с писаной торбой. А сегодня мне подали его вместе с кофе прямо в постель!
Ерунда, конечно. Но сколько я представляла себе эту картинку и все её преимущества!

От этого факта теперь потерпает только мой котик. Бака нарезает круги вокруг меня и ноута и не понимает, почему ему нельзя полежать немножко вот тут на шее, или хотя бы вот тут на груди, или на крайний случай вот здесь, на животе? И почему у меня заняты все руки, и ни одной его не гладят и не вовтузят по одеялу?
Бака обиженно поскуливает, трагично заглядывает мне в лицо, брезгливо переступает мышь и задумывает недоброе!

Вот, похвасталась. Сейчас попрошу ещё чашечку кофе у мироздания (мироздание сегодня доброе, само покормило котика, выпровадило ребёнка из дому и сидит теперь работает в соседней комнате за большим компом), и буду вставать. Честно говоря, от "интернета в постель" ужасно болит шея, жарко в живот, мышь плохо ездит по одеялу, и очень хочется в туалет.
Ну и котик страдает, да. Котика надо приучать постепенно. Что ж мы, звери, что ли?

А ещё мне можно писАть теперь прямо в постель! Это совершенно новое обстоятельство, и я его ещё основательно не обдумала. Буду тренироваться.

_________________________________________________________

Ну и ещё. У меня в предыдущем постике появилась чудесная иллюстрация.
_________________________________________________________

P.S. Всё, капец! Мироздание принесло мне бутерброды.

Мама говорит:
- Ты моя помощница, ты моя умница! Вынесешь мусор?
Мама говорит:
- Сладенькая моя, иди поцелую! Скушай, Полина, яблочко.
Мама говорит:
- Моя ты красавица ! Поправь колготки, Полина.
А Ромка ездит по двору на велосипеде и кричит: "Уродка, уродка!"
Я стою у подъезда и улыбаюсь. И не понимаю, что это он обо мне. Верчу головой, оглядывая двор, - никого нигде нет.
И вдруг понимаю!..
И сразу становится жарко, и какая-то слабость в коленках. И я прикусываю губу, чтобы не заплакать (я очень не хочу заплакать при Ромке), и отворачиваюсь.

Я красавица! У меня новая розовая шапка. Она немножко кусачая и сползает всё время на глаза. Но розовая и пушистая, как у принцессы!
Я не знаю, бывают ли у принцесс шапки? Наверное бывают. Им же надо в чём-то ходить зимой. И я представляю, как к нашему подъезду подъезжает большая красивая карета (как на картинке в книжке Шарля Перро), и открывается дверца, и из неё выходит прекрасная принцесса (ну, я как будто), в пушистой розовой шапке! И всем кланяется, и улыбается, и все хлопают и кричат "ура". И прекрасная принцесса (я как будто) машет всем рукой и говорит:
- Спасибо, спасибо.
А Ромка проезжает на велосипеде прямо сквозь карету и кричит:
- Уродка, уродка!
И всё сразу рассеивается. И остаюсь только я - в кусачей мохеровой шапке.

А из подъезда выходят Данка с Касей. У каждой в руке - аккуратно вырезанная капустная кочерыжка. Пани Ядвига готовит "бигус по-польски", и запах тушеной капусты стелется по двору.
- Ты ревёшь, что ли? - спрашивает Кася и с хрустом откусывает кочерыжку.
- У тебя новая шапка, что ли? - спрашивает Данка.
- Я уродка, - говорю я, утирая слёзы рукавом.
- Кто тебе сказал? - спрашивает Кася.
- Ромка, - всхлипываю я.
- Ромка дурак! - говорит Данка и с хрустом откусывает кочерыжку.
- Дурак, точно! - соглашается Кася и смеётся.

Я какое-то время шмыгаю носом, а потом перестаю плакать и представляю, как у нашего подъезда останавливается карета. И из неё выходят две фрейлины (как будто Кася и Данка), а за ними прекрасная принцесса в шапке (как будто я). И все хлопают. И мы идём по двору, а вокруг нас ездит Ромка на велосипеде и кричит: "Уродка, уродка!"
И все спрашивают у принцессы (у меня как будто):
- А это у вас кто такой?
И я улыбаюсь и отмахиваюсь так рукой:
- А, это у нас Ромка-дурак!
И все смеются и хлопают, и кричат "ура". И прекрасная принцесса (ну, я как будто) кланяется и говорит:
- Спасибо, спасибо!..

_________________________________________________________
(рисунок - L.Hurwitz)
(Остальные части)

Он звонит ей и говорит, что не мог, что, мол, куча дел,
Что сегодня он очень старался и, естественно, очень хотел!
Но проблемы висят, как петли: ту обкусишь, другая торчит.
Виноват, говорит, конечно, но был болен, совсем разбит…
А она молчит.

А она понимает, что снова - к чёрту ужин, хоть убран дом,
Что любовь, по большому счёту, у неё совсем не о том,
Что в какой-то момент не важно, у кого вторые ключи,
Если все - инвалиды любви, если каждого надо лечить.
И она молчит.

А он думает, всё, мол, в порядке - без истерик, значит, сойдёт.
Говорит, что на этой неделе он зайдёт, непременно, зайдёт…
Так недели, месяцы, годы время складывает в кирпичи -
Сердце рвётся, любовь остаётся. И её обступают врачи.
А она молчит…

Не могу удержаться, потому что самой очень нравится.
Автор фото - Женя Писаренко-te3a.



( ещё одна )

Вернулась с фестиваля. Впечатлений много.
В первую очередь хочу сказать спасибо Славе и Оле, благодаря которым фестиваль состоялся и удался.
Было много приятных встреч, новых знакомств, интересных открытий.
Работать в одной мастерской с Дмитрием Антоновичем Сухаревым - особая радость и честь.
Отдельно хочу сказать спасибо тем людям, которые готовили спектакль "Юрий Визбор FOREVER!" - мне очень понравилось.
Перечислять имена тех, кому была рада, благодарна, с кем общалась, кого слушала и т.д. нет смысла - пришлось бы перечислять практически всех участников фестиваля… Поэтому всем спасибо!

Помимо концертов и работы в жюри, мне повезло поучаствовать в фотосессии. Снимков получилось много, но они пока до меня не добрались.
Это работы Жени Писаренко. Женечка - удивительный человек, хрупкая изящная женщина и отличный фотограф!



Снимки кликабельные.
На первой я с Сергеем zigblins, на второй - с Юрой yury_birukov

Пани Борткова откинула одеяло, тяжело спустила ноги с кровати и посмотрела в окно. На улице было пасмурно и туманно.
- Ах, дура-дура! - тут же подумала пани Борткова.
Она же прекрасно знает, что воспоминания про сон улетучиваются, как только посмотришь в окно. Знает, но забывает каждый раз. А сон был хороший. И если закрыть глаза, то, может быть…
Но нет, пани Борткова вздохнула, нащупала ногами тапочки и пошлёпала в ванную. Там она открыла кран и подождала, пока пойдёт тёплая вода, подставила зубную щётку под струю и посмотрела в зеркало. На щеках у Франтишека отчётливо проступала двухдневная щетина. Он провёл рукой от шеи до скулы, поставил зубную щётку обратно в стакан и взял станок для бритья.
- А мог бы побриться с вечера, - подумал Франтишек. - А мог бы, вообще, запустить бороду.
Он густо наложил пену для бритья на подбородок и повертел головой. Нет, борода ему, определённо, не идёт. А усы не нравятся его подружке.
- Ну и подумаешь, не нравятся! Кто её, вообще, будет спрашивать? - подумал Франтишек и привычными движениями заёрзал станком по щеке.
Потом он вернулся в комнату, открыл платяной шкаф и задумался.
Долго думать Хелена не умела. Выбор между синим платьем и серым брючным костюмом решился в пользу платья. Хелена какое-то время рассматривала своё отражение в трельяже, то втягивая живот, то выпячивая грудь. В целом, она была собой довольна - каких-то две недели диеты, а результаты уже видны. Часы показывали без четверти, а значит, было ещё время спокойно выпить чашечку кофе.
Хелена, напевая, вошла в кухню, достала из шкафчика кофемолку, насыпала в неё две большие горсти кофейных зёрен и посмотрела в зеркальную дверцу. Очки у пана Кацпера запотели, поэтому он снял их и долго протирал краем занавески. Потом надел и снова посмотрел в зеркальную дверцу.
- Так и есть! - подумал с досадой пан Кацпер. - Снова пора стричься!
Стричься приходилось теперь чаще, чем два раза в месяц. По неизвестной причине волосы стали расти быстрее, и торчали в разные стороны вороньим гнездом, совершенно не желая слушаться расчёски. Обидней всего было то, что росли они строго по кругу, оставляя на макушке аккуратную блестящую лысину. Настроение как-то сразу пропало, и кофе расхотелось.
Пан Кацпер взял из вазочки половинку несвежего печенья и пошёл в коридор одеваться.
Мужская парикмахерская была рядом, буквально в соседнем доме, но лучше надеть шляпу - всё равно причесаться нормально не получится, да и сыро на улице. Агнешке всегда шли шляпки. Она разглядывала себя в трюмо, заправляя за ухо тёмный локон.
- Красная помада будет лучше, чем розовая, - подумала Агнешка. - К такой шляпке лучше подойдёт красное!
Она аккуратно накрасила губки, спрятала помаду в сумочку, туда же сложила маленькое круглое зеркальце, записную книжку и перчатки. Агнешка взяла тонкий длинный зонтик, вышла из квартиры, закрыла дверь на оба замка и вызвала лифт.

На первом этаже профессор Лисовски ругался с консьержкой Рузей.
Он жал на кнопку вызова и потрясал свёрнутой в трубочку газетой.
- Это переходит всякие границы! - возмущался профессор. - А к вопросу о моей корреспонденции мы ещё вернёмся, пани Рузя!
- Да не было Вам никакой корреспонденции, - оправдывалась Рузя. - Ну, ей-богу, не было, пан профессор! Да что ж я специально, что ли?
- Ой, не надо вот этого! - морщил лицо пан Лисовски. - Вы и коврик мой криво стелили не специально, и квитанцию в прошлом месяце потеряли не специально… Да где ж этот лифт? Безобразие!
И немедленно в лифте что-то щёлкнуло, открылись дверцы, и пан Лисовски сделал шаг в сторону, пропуская выходящих. Но выходящих не оказалось. Профессор вопросительно посмотрел на консьержку и заглянул в кабину лифта. Там, прислонённый к зеркалу, стоял тонкий женский зонтик. Профессор снова вопросительно посмотрел на консьержку. Та пожала плечами.
- По-вашему, пани Рузя, это тоже не специально? - он махнул свёрнутой газетой в направлении зонтика. - Я же говорю, безобразие!
Пан Лисовски вошёл в лифт, демонстративно повернулся к зонтику спиной, и, прежде, чем закрылись дверцы, взглянул на себя в зеркало.

__________________________
(рисунок Евгения Иванова)

Каштан под окном потихоньку разворачивает молочно-зелёные листики, а дуб зажал кончики веток в кулачки и пытается ещё чуть-чуть подремать.
К подоконнику, с той стороны стекла, приделана кормушка, я открываю окно и сыплю в неё семечки.

Прилетают вороны, пытаются втиснуть чёрно-серые тушки в домик, но не могут. Сидят на ветках напротив, ругаются, негодуют.
Синички самые хитрые – хватают быстро, съедают мгновенно, вьются постоянно.
Прилетает глупая птица поползень. Глупая и упрямая. У поползня длинный клюв. Он хватает одну семечку, а потом долго суетится в кормушке, пытаясь прихватить вторую. Иногда получается.
Глупый поползень семечки сразу не ест. Он летит к дубу и старательно забивает их в толстую кору. Потом снова летит к кормушке, и снова к дубу, пока семечки не заканчиваются.
А потом прилетает умная птица дятел - красивая, как в детских мультфильмах. Птица-дятел медленно двигается вдоль дубового ствола и радостно выковыривает из него семечки.
Короче, всё, как в жизни.

Галки вьют гнёзда и воруют друг у друга веточки. По вечерам сидят парочками на дубе, смотрят друг на дружку голубыми глазами.
Из-за стола у окна мне почти не видно землю, но хорошо видно небо и кроны деревьев. Я живу чужой птичьей жизнью и немножко подрабатываю зелёным акушером. Я принимаю в мир молодые листья и мысленно их подбадриваю. И кормлю дятлов.
И тут у нас наверху всё в порядке.
И, если верить «изумрудной скрижали», то внизу – всё то же, что и вверху.
Вот только семечек ещё немного подсыплю…


(снято веб камерой)

Всем девочкам иногда бывает грустно, и им хочется себя жалеть.
Данка с Касей не любят жалеть себя сами, поэтому они приходят ко мне.
- Каська была у Ромки и ела там зефир! – говорит Данка. – И меня не позвала!
- Ничего, - жалею я Данку, - когда у нас будет зефир, я тебя обязательно позову.
- А я вчера порезала палец, и было больно! – говорит Кася. – Я плакала, а Данка кривлялась!
- Бедная Касюня, - жалею я Касю. – Сегодня уже не болит?
- А у тебя есть компот? – спрашивает Данка.
У нас как раз есть компот. Замечательный компот из сливы и крыжовника. И это очень хорошо, потому что без компота было бы совсем грустно. И мы идём на кухню, и уже не надо никого жалеть.

А там, на подоконнике, пляшет бабочка-капустница. Как она сюда залетела?
- Бабочка! Бабочка! – кричит Данка. – Давай её поймаем, и сделаем «секретик»!
- Нет, не поймаем! – говорю я. – Мы её выпустим.
- Она всё равно только один день живёт, - говорит Кася. – Лучше её в «секретик».
- Нет, не лучше, - говорю я.
- Тогда мы с тобой не играем! – говорит Данка.
Она тащит Касю за рукав, та быстро допивает свой компот и пытается вытряхнуть из стакана половинку сливы. Слива падает мимо рта на пол, Кася нечаянно наступает на неё ногой и очень расстраивается.
- И вообще, не дружим! – добавляет она и бежит за Данкой.
Я подхожу к окну и пошире открываю форточку.
- Вот такие они всегда, - жалуюсь я бабочке. – Вообще, они хорошие. Но вот такие.
Бабочка понимающе бьётся о стекло. Я чуть-чуть подталкиваю её рукой, и она вылетает на свободу. Я ещё немножко смотрю ей вслед и иду убирать раздавленную сливу.

Я лежу в постели, тёплая и мягкая после ванной, и пахну шампунем и махровым полотенцем.
- Мама, ты видела, как умирают бабочки?
Мама говорит:
- Что за вопросы, Полина? Спи давай. Больше не о чем тебе думать…
Мама поправляет одеяло и говорит:
- Видела. Мы в детстве сачком ловили. У нас один мальчик коллекцию собирал.
Я молчу и представляю маму в её детстве. Не представляется никак.
- Нет, - говорю, - чтобы сами! Понимаешь?
Мама говорит:
- Ну, об лампочку могут. Или о стекло машины… Господи, что за глупости? Полина, спи!
Мама уходит в кухню и прикрывает дверь.
А я думаю, что это всё не то. А вот чтобы бабочка жила-жила, а потом состарилась и умерла сама, как человек. Даже если это только один день. Кто-нибудь видел?
И я решаю, что никто не видел. А раз так, значит, бабочки не умирают!
Бабочки, вообще, бессмертны!
И если на них не наступать ногами, не ловить сачками, не жечь лампочками, не складывать в «секретики» - то они будут жить вечно!
Я поворачиваюсь на бок, складываю под щекой ладошки и закрываю глаза.
И сразу вокруг начинают плясать цветные бабочки. Целое небо бабочек.
И одна из них Данка… И чуть дальше – Кася… А вон та пёстренькая - это я…

_________________________________________________________
(рисунок - L.Hurwitz)
(Остальные части)

Я по двору хожу и хожу, а гулять никто не выходит. Тогда я сажусь на лавочку и жду. И думаю, что время то быстро бежит, то медленно ползёт. И у меня сейчас медленно, а у кого-то, наверняка, быстро. А поменяться нам никак нельзя.
Я жду-пожду, никто гулять не выходит.
Тогда я иду через арку, выхожу на проспект и стою себе возле стеночки, смотрю вокруг.
Вокруг всего много. Дяденьки ходят и тётеньки, машины ездят, собаки пробегают, пролетают голуби и воробьи, шумно очень.
Если прижимать ладошки к ушам и отпускать, прижимать и отпускать, то получается, как будто ветер шумит в ракушке, или даже море.

Я иду по улице и слушаю то море, то ветер.
А потом - раз! - смотрю, а я уже заблудилась. Ой-ой!
И стразу страшно, и в носу щекотно. И я поворачиваюсь и бегу обратно. А обратно ничего не похоже. Тогда я в другое обратно бегу, и снова попадаю в чужое. И ноги сразу делаются слабые, и сильно давит что-то в горле.
И тогда надо плакать. Потому что, когда совсем не знаешь, что делать, всегда лучше плакать. Тем более, если вокруг чужое.
И я стою и плачу, и время у меня никуда не двигается. А машины едут и едут, у них всё хорошо и быстро получается.
А у меня как будто весь мир уже распух от слёз, и в голове гудит. Но не ветер, не море, и даже не машины. А как будто там набито много ваты, и кто-то трубит в неё глухо…

А мама присаживается на корточки рядом и говорит:
- Господи, Полина, что ты тут стоишь? Ты чего плачешь?
Мама говорит:
- Ты упала? Тебя кто-то обидел? Да что ж такое?
Я говорю:
- Я заблудилась, мама!
А мама говорит:
- Как же заблудилась, если ты прямо под домом стоишь! Да что с тобой такое?
А я смотрю - и в самом деле. Стою почти прямо под аркой. Ой-ой!
Как так? Непонятно ничего.
И сразу всё узнаю, и всё своё вокруг, знакомое.

Я с мамой не очень люблю за руку ходить. Но вот прямо сейчас люблю почему-то очень. И мы идём к подъезду. А там стоят Данка с Касей. И едят хлеб с маслом и зелёным луком.
И Кася говорит:
- Ты где была? Ты ревела что ли?
А я говорю:
- Я плакала, потому что заблуждалась!
И поднимаюсь по ступенькам, а они провожают меня завистливыми взглядами, и даже не знают, что бы ещё спросить.
Я им потом и так всё расскажу. А сейчас я очень домой хочу.
И я бегу вверх по ступенькам, и время бежит быстро-быстро, как раз как надо, как положено.

______________________________________________________
(рисунок - L.Hurwitz)
(Остальные части)

Ребёнок внутри меня, мой внутренний ребёнок, больше не хочет играть один.
Сперва его сажали в манеж, давали погремушки и уходили в кухню. И выглядывали изредка из-за двери – проверить.
Сидит? Сидит. Играет? Играет.
И на цыпочках уходили опять.
Потом ему покупали книжки, или кубики, или конструктор. Какие-то куклы, дочки-матери, грузовички какие-то, наборы цветных машинок, альбомы и краски…
Он умеет играть один. Он прекрасно умеет себя занять.
Да что вы говорите? Такой самостоятельный ребёнок!
Да-да, сами не нарадуемся…
Ребёнку внутри меня очень повезло. Он сразу знал, что есть времена, когда нужно уметь играть самому с собой. Рассматривать узор на ковре и на обоях. Читать буковки в тишине, шевеля губами. Понимать про любовь и про смерть. Бояться того и другого.
Хотеть того и другого.
Сидеть над разбитым корытом. Над недопитой бутылкой. С сигаретой на балконе. В слезах на постели. В чужом городе на вокзале. В больничном коридоре. На лавочке у могилы…
Мой внутренний ребёнок освоил почти все игры, но больше не хочет играть один.
Он больше не хочет!
Потому что - ну ведь должны же где-то быть ещё дети!

Я наказана и стою в углу.
Нет, я сижу в углу. Мама ушла в магазин, а я тихонько придвинула стул и теперь сижу в углу. Но я всё равно наказана.
Данка выманила у меня новую коробку карандашей. Ну не так, чтобы прямо выманила! Я почти сама ей подарила. Не ей сейчас, так её сестре бы потом - точно! Они когда чего-то хотят, делаются сразу такие бледные и жалостные, и всё время вздыхают тяжело. И у меня внутри что-то начинает шевелиться такое колючее, что хочется плакать… и тошнит в голове. Я это не люблю очень, я от этого грустная делаюсь сразу.
Данка убежала домой, пряча карандаши под майкой. И у неё было такое лицо, как будто она сейчас умрёт от страха и счастья.
А мама мне говорит:
- Ну-ка признавайся, что ты там опять? Знаю я тебя. Посмотри мне в глаза. Ну-ка!
Мама говорит:
- Всю квартиру бы раздала! Сил никаких нет. Отвечай, Полина, я тебя спрашиваю!
Мама говорит:
- Карандаши, что ли, новые? Совсем совесть потеряла! Совсем… Марш в угол!
И больше не разговаривает со мной, и надевает плащ, и уходит в магазин.

Я сижу в углу на стуле и думаю, что когда я потеряла новенький зонтик в парке, мама сильно расстроилась, и ругала меня долго.
А совесть – это, наверное, не так страшно. Мы её и не покупали вовсе (где ж я её потеряла-то?..) и не дарил нам никто (куда она могла деться?..), разве что мама принесла, а я не заметила.
Я заглядываю под стул, на всякий случай, но там ничего нет.
Мама не любит, когда я трогаю её вещи. А уж когда теряю – тем более.
Сидеть в углу скучно.
Я закрываю глаза и представляю, что у меня вырастают длинные-длинные ноги, и я достаю ими до пола. Потом ноги прорастают через пол и растут до самого первого этажа, до квартиры пани Ядвиги (ой, а вдруг я на неё наступлю!), я поджимаю пальцы и открываю глаза.
И думаю, как хорошо, что у меня ноги не растут сквозь пол. Как бы я ходила по двору с тремя этажами на ногах?

Я слезаю со стула и подхожу к открытому окну. Если мама уже возвращается, то я быстро встану в угол и буду послушно наказана. А если не возвращается, то не считается.
По двору ездит Ромка на велосипеде, а за ним бегает рыжая собачка Бутуся и радостно лает на колёса.
- Ромка, Ромка! - кричу я. – А где у тебя совесть лежит?
- Она не лежит, - отвечает Ромка, - она внутри вмонтирована! Это такая деталька в человеке, как подшипник! А тебе зачем?
- Я потеряла, - говорю.
И чувствую, как глаза наполняются слезами. И я быстро возвращаюсь в угол и сажусь на стул. Если часто-часто моргать ресницами и дышать ртом, то слёзы не потекут. Это я давно проверила.
Но у меня почти никогда не получается. Поэтому я шмыгаю носом и утираюсь рукавом, и делаюсь грустная.

А потом в двери щёлкает замок, и приходит мама, и сразу идёт в мою комнату. И говорит:
- Ну что ты тут, горе луковое?
И я вижу, что она уже не сердится, но из угла не выхожу.
Мама говорит:
- Хорошо ты тут на стуле устроилась. Ты что плакала, Полина? Ну-ка!
Мама говорит:
- Ладно, купим другие карандаши. Перестань уже, ладно. Ну, иди сюда.
И я бросаюсь к маме и сразу начинаю плакать.
- Мамочка, я больше не потеряю совесть! Я знаю, где она, она нашлась!
И я веду маму на балкон. И она послушно идёт со мной за руку, и смеётся, и гладит меня по голове.
Там в шкафу, на балконе, на нижней полке стоит большой ящик с инструментами и всякими детальками. Я открываю его и говорю:
- Вот, мама, видишь? Вот тут она, совесть! Тут много!
Мама смотрит - то на меня, то на ящик - и у неё делается такое лицо, как будто она сейчас умрёт от страха и счастья…

________________________
(рисунок - L.Hurwitz)

Что мы понимаем друг о друге?
Что мы, вообще, можем понять, лежащие в тёмной комнате на разных материках постели?
И один из нас думает о том, что любовь, любовь (господи, а что же ещё-то?) должна быть спасением. И что, проснувшись утром, вдруг обретёшь этот дар – быть спасённым любовью, как волшебной палочкой, которую накрепко сочинил себе в детстве и отложил на чёрный день.
И этот один из нас лежит, вглядываясь в темноту над собой, и ждёт чёрного рассвета с надеждой и сомнением.
С надеждой – потому что убеждал себя много лет, и почти убедил, и всё себе придумал и представил. И тот единственный смысл, который возвёл в абсолют, теперь скрашивает ожидание.
С сомнением – потому что смысл этот зыбок и недоказуем. Но ведь любовь же, господи, что же ещё!
И тянет руку, чтобы тихонько коснуться того, второго.

А второй из нас лежит и думает о том, что любовь – это смерть, это смерть…
Второй шевелит пальцами ног под одеялом и чувствует себя богомолом. И закрывает глаза, чтобы отделить свою собственную темноту от темноты общей, и видит изнутри только красное и овальное, красное и круглое, красное и пульсирующее.
И боится. И всегда знал, что так будет однажды, а боится всё равно. И тихонько отодвигается и изгибается на постели, чтобы лежащий в другом полушарии спальни не дотянулся, не коснулся, не потревожил страшного ожидания.

А над ними обоими витает любовь. Одна и та же. Та же самая, что и над всеми остальными. Над всеми, вообще!
И каждый, каждый из нас лежит, глядя в потолок или закрыв глаза, в своей персональной темноте, в колыбели из собственных предчувствий и ожиданий. И так мы лежим тихонько, как куколки богомолов, а где-то (не спрашивайте меня) ровными стопочками сложены узкие аккуратные коробочки с детскими волшебными палочками.
И на каждой написано имя и срок годности.
И почти все они просрочены. Потому что мы выросли и забыли. Выросли и забыли.
Потому что мы каждый раз уверены, что что-то понимаем друг о друге (особенно если любовь, господи, если любовь)…


(фото - FeeBrile)

Посмотри, я ни пряник испечь, ни огонь развести, ни птенцов боронить.
Я от ласки любой застываю столбом соляным и немею…
Да меня этим бабским наукам учить – словно пальцем по небу водить.
Я болтаюсь, как шарик на ниточке, и ничего не умею.

И тебе не понять, что же ноет во мне и дрожит нутряной пустотой
Там, где боль уже выскребла всё добела, подчистую…
Это память, припав к пуповине, тихонько питается мной и тобой.
Отпусти, обкуси эту нитку, пусть кто-то привяжет другую!

Небо падает навзничь, но ты подхвати его на руки, словно дитя.
Подхвати и подбрось высоко-высоко, как резиновый мячик.
А потом просто стой дураком и смотри, как попарно летят и летят
Надувные смешные шары: мальчик-девочка, девочка-мальчик...

Есть такие люди, которые по ощущениям похожи на Элизу из «Диких лебедей» Андерсена.
По какому-то непонятному закону внутреннего родства они вдруг начинают испытывать за тебя ответственность. Они начинают плести тебе невидимую крапивную рубаху, которая непременно снимет заклятие и исцелит твои раны.
Они обжигают себе ладони, и боль пульсирует в кончиках пальцев, попадая в такт биению твоего сердца… Метроном любви.
Пой, девочка, тебе нечего бояться!
Они выносят тебя на руках, а ты ничего и не замечаешь. А ты и не догадываешься, кто сшивает твой мир с изнанкой слова.
И в какой-то момент ты останавливаешься посреди какой-то площади, закрываешь глаза и чувствуешь, как крапивная рубаха обтекает тебя новой живой кожей. И тонкие паутинки света прорастают внутри вен и капилляров. И горлом идёт любовь.
И плачешь от этой невыносимой нежности, как будто тебя потеряли, а вот теперь, наконец, нашли.
Нашли и взяли за руку.

* * *

Ты же знаешь, как боль подбирает слова,
как древнейшие сны выплывают из детства,
как в ладонях зимы прозревает трава,
как врастают глаза прямо в самое сердце,

как в сплетении солнечном маленький взрыв -
и качается ночь, и сдвигается время.
И дышать на измор, и любить на разрыв,
и за кем-то идти сквозь смертельную темень.

Как бессмысленна плоть, где касания нет,
и врастают слова в пересохшее нёбо,
как сочится сквозь кожу болезненный свет,
и как просто сорваться из нежности в злобу,

как былые надежды затёрты до дыр,
как без ветра крыло превращается в бремя.
Как на лёгкий толчок сотрясается мир -
и вбивается ось... прямо в самое темя!

* * *

Я сегодня вернулась из Москвы. Я полна впечатлениями, нежностью и благодарностью по самую макушку. Я всё никак не могу найти слова, которыми это можно озвучить и описать.
Поэтому слова – завтра.
А сегодня - фотографии с концерта в «Своём круге».
Авторство принадлежит прекрасному demuyprу, за что ему моя огромная признательность.



( смотреть много )
__________________________________________________

Вся лента пестрит этими чудесными картинками.
Наконец-то "Вавилонский голландец" увидел свет!
Это был грандиозный проект!
Я ужасно рада и очень горда, что мне довелось в нём поучаствовать.

У меня там "В двух словах"
и "Ветер из созвездия Псов"

Поздравляю всех авторов и читателей и выражаю благодарность составителю и всем причастным.
Большому кораблю – большое плаванье!


____________________________________

Я стою, задрав голову, и смотрю вверх. Надо мной летит самолёт и оставляет белую полосу.
Сперва полоса красивая и ровненькая. А потом она расползается, словно кто-то размазывает пальцем по небу.
Я стою, задрав голову, и рот почему-то не закрывается. Опускаю голову – закрывается, а когда на самолёт смотрю – нет. Это так странно, просто удивительно!
Вокруг меня ездит Ромка на велосипеде. У него новенький велосипед – двоюродный дядя подарил.
- Ромка, у тебя рот закрывается?
- Я не открывал, - говорит Ромка.
- А ты посмотри на самолёт, как я!
Ромка останавливается, слазит с велосипеда и задирает голову.
Мы стоим рядышком, разинув рты, и смотрим вверх, как по небу кто-то размазывает невидимым пальцем красивую белую полосу.

У меня новые красные сандалики. Мы вчера специально с мамой ездили в ГУМ.
- У меня новые сандалики, Ромка! – говорю я и ставлю ноги ровненько, чтобы было красиво.
- Ну и подумаешь, – говорит Ромка. – Сравнила сандалики и велосипед!
- А мы в ГУМ ездили! Там эскалатор.
- Подумаешь, - говорит Ромка, - ничего особенного.
А вот и нет. Там всё особенное. Там маленькие лавочки с мягкими сидениями и квадратные зеркальца на полу. В них посмотреться можно, только если встать на четвереньки.
Мама говорит:
- Встань с пола сейчас же. Руки о колготки не вытирай. Примерь вот эти.
Мама говорит:
- Сядь на лавочку. И второй застегни. Ну что ты опять делаешь?
Мама говорит:
- Походи немножко. Не жмут? Иди сюда, повернись. Куда ты пошла, Полина?
В зеркальце видны только ноги в сандаликах. Кому нужно такое зеркало? Я ещё раз наклоняюсь и заглядываю в него. И мама сразу берёт меня за руку и уводит к кассе.
В соседнем отделе продают шляпы. Там зеркала только для головы. Но мы туда не идём, нам не надо.

- Ромка-Ромка, дай покататься, - говорю.
- Я ещё сам не накатался, - говорит Ромка.
- А когда ты накатаешься?
- Не знаю, может, завтра. Или послезавтра. Или в понедельник.
Мама говорит, что понедельник – день тяжёлый. Но это неправда. Я специально следила – такой же, как все остальные. Иногда даже лучше.
- А как ты узнаешь, что ты уже накатался? – спрашиваю я.
Ромка ездит вокруг меня на велосипеде и думает...
- Хочешь подержать велосипед, пока я домой сбегаю?
Он ещё спрашивает! Конечно, хочу.
Ромка доезжает до самого подъезда. Я бегу за ним, и потом стою, гордая, держа велосипед за новенький серебристый руль. И осторожно дёргаю пальцем язычок звонка, пока никто не видит. Он тихонько дзынькает, и у меня каждый раз рот сам открывается, как будто я смотрю на самолёт. Это так странно, просто удивительно!

________________________
(рисунок - L.Hurwitz)

За эту прекрасную афишу спасибо Вике-kirdiy!

Мама говорит:
- Будь хорошей девочкой. Не грызи ногти. Не выходи на балкон.
Мама говорит:
- Я скоро, я ненадолго. Запри за мной дверь. Полина, ты где?
Мама говорит:
- Убери игрушки. Чашки там помой ещё. Не грызи ногти!
Я надеваю свой маленький передник и придвигаю к мойке табуретку. Я уже большая, я могу помыть посуду по-взрослому. Но на переднике написано «Мэри». А Мэри как будто маленькая, ей без табуретки никак.
Мэри забирается на табуретку, открывает кран и говорит:
- Иди сюда, жёлтый Буба, я тебя помою!
- Иди сюда, красный Буба, я тебя помою!
У Мэри все чашки – мальчики. А все блюдца - девочки.
- Иди сюда жёлтая Муся, я тебя помою!
- Иди сюда, красная Муся, я тебя помою!
Потом Мэри всех вытирает белым вафельным полотенцем и ставит в буфет, аккуратно по цветам. Получается красиво. Только в уголочке сиротливо жмётся одинокая синяя Муся.
Мэри вешает передник рядом с полотенцем, и я остаюсь в кухне одна.
Я смотрю на грустную Мусю в буфете и думаю:
- Надо сказать маме, чтобы купила новую синюю чашку, взамен разбитой. Обязательно синюю!

В моей комнате замечательный порядок. Убирать игрушки надо, когда они разбросаны. А тут всё правильно, и все на месте.
Куклы сидят на подоконнике, и одна из них лежит. Они ждут, когда выйдет гулять Ромка. А которая лежит - просто устала ждать и немножко поспит пока.
Большой плюшевый мишка и маленький меховый сидят под столом. Маленький спрятался от бабая, а большой его оттуда выманивает:
- Выходи, меховый мишка, выходи! Бабай уже ушёл!
А маленький не верит и не выходит.
Вязаный ослик с лиловой чёлкой лежит возле батареи на полу. Он как будто замёрз и теперь греется.
Я его ещё укрою сейчас. Вот этими колготками. Или нет, вот этой салфеточкой. Вот, красиво!
Я сажусь в кресло и останавливаю время.
Это очень просто. Надо закрыть глаза и представить себе часы с секундной стрелкой. Стрелка «тик!» - и перепрыгивает на одну чёрточку вперёд.
А я её «чик!» - и в уме передвигаю обратно.
Она «тик!», а я «чик!»… Она «тик!», а я «чик!»…
Только я так быстро устаю. И начинает темнеть всё равно. И тогда то, что живёт под кроватью, расползается по всему дому. Я поджимаю ноги и думаю:
- Хорошо, что я не маленькая Мэри. А то боялась бы сидеть одна в комнате. А так и не боюсь ни капельки! Ну, разве совсем чуть-чуть.
И пока предметы не стали отбрасывать длинные пугающие тени, я иду в мамину комнату и включаю телевизор.

- Уважаемые телезрители, представляем вашему вниманию юбилейный концерт заслуженной…
Я быстро выключаю звук и говорю:
- Заслуженной артистки всей земли Полины Ковальчук!
Теперь, пока все хлопают, надо быстро надеть мамины босоножки, вот эту синенькую шаль… нет, халат… нет, лучше вот эту прозрачную рубашку! И взять вот этот микрофон-расчёску! И встать красиво посреди комнаты, вот тут, чтобы хорошо видеть себя в зеркале. Нет, лучше вот здесь. И объявить:
- Исполняется песня «Малиновки заслышав голосок»!
Эта песня у меня получается очень хорошо. Мама даже тёте Тамиле звонила и говорила:
- Слышала бы ты, как Полина «Малиновку» поёт! Все деньги!
Это значит, что мне набросают все деньги, когда я стану артисткой. Только надо попросить у мамы тот красивый большой кошелёк, расшитый бисером. Она его в тумбочке прячет под документами, я видела.
- Исполняется песня «Всё могут короли»!..
- Исполняется песня «Белый теплоход»!..
Как неудобно танцевать в этих босоножках. Лучше я босиком.
- Исполняется песня «Ягода-малина»!..

Я просыпаюсь, когда мама несёт меня в детскую и приговаривает:
- Артистка ты моя… горе луковое! Так и не убрала игрушки.
- Их не надо убирать, мамочка, - говорю сонно. – Им так хорошо.
- Ну, спи давай, - говорит мама, укрывает меня и гладит по голове. – Так и быть, завтра уберёшь.
- Только маленького мишку достань, мам! Который меховый. Он под столом.
- Да пусть уже лежит, - говорит мама и выходит из комнаты.
Я тихонько слезаю с кровати, и на цыпочках иду к столу. "Нет, - думаю, - пусть уж сегодня поспит со мной. Горе моё, луковое!.."

________________________
(рисунок - L.Hurwitz)

Данка сидит на моей кровати и говорит:
- У тебя красивые куклы, - и опускает глаза. - Подари нам куклу.
Кася сидит рядом с Данкой и говорит:
- Не надо куклу, бабушка заругает, - и вздыхает тяжело. - У тебя есть компот?
У меня нет компота, и я чувствую себя почти виноватой. Но у меня есть овсяное печенье!
- Есть овсяное печенье, - говорю я , - хотите?
Мы идём на кухню, и по пути Данка незаметно берёт со стола розовый фломастер и прячет в карман.
Потом, позже, Кася наябедничает бабушке, и та принесёт фломастер обратно. А я скажу, что я сама его подарила. И Данку не заругают. А Кася скажет:
- Я всегда знала, что ты с Данкой больше дружишь, чем со мной! – и заплачет.
Она всегда так. И тогда я ей тоже подарю фломастер, чтобы по-честному.
Я не всегда знаю, как по-честному, но мне кажется, что это когда никто не плачет.
И пока девочки едят печенье, я выдумываю такую страну, где никто никогда не плачет, а все только улыбаются и смеются. И там у всех девочек есть куклы, компот и розовые фломастеры.

Потом я сижу во дворе и жду, пока девочки пообедают.
Мама говорит:
- Не ходи к ним кушать, там не столовая. Вытирай всегда ноги. Ничего чужого не трогай.
Мама говорит:
- Не делай голодный вид. Разве я тебя не кормлю? Не снимай на улице шапку.
Мама говорит:
- Полина, что ты молчишь? Я с тобой разговариваю! Не забудь вынести мусор.
Мусорные баки стоят в соседнем дворе. Мне туда можно.
Я сижу на лавочке и стучу ногой по пустому ведру. Звук получается тупой и гулкий. Я выдумываю, что я известный барабанщик. Нет, лучше я большие часы. Нет, я колокол! Я закрываю глаза и тихонько раскачиваюсь из стороны в сторону. Бам-бам-бам!
Что они так долго?..
Из соседнего дома выходит Ромка и за ним выбегает Бутуся – маленькая рыжая собачка.
- Ромка, Ромка! Иди сюда!
Бутуся – предел моих мечтаний. Я присаживаюсь на корточки, а она прыгает вокруг меня, норовит лизнуть то в нос, то в ухо. Это счастье! Я не знаю, что такое счастье, но это, наверное, оно.
- Везёт тебе, Ромка! Если бы у меня была такая собака! Хоть на один денёчек!
- Разве это собака? – говорит Ромка. – Это так.
- И ничего не «так»! – возмущаюсь я. – Совсем не «так»!
- Вот овчарка – это собака! – говорит Ромка. - Это я понимаю!
Мне очень обидно за Бутусю. Я глажу её по жёсткой шёрстке, и она снова тычется мне в лицо.
«Ты настоящая собака, Бутуся! - шепчу я ей на ухо. - Самая настоящая на свете!»

Из подъезда выходит Данка с торжественным лицом, а следом зарёванная Кася.
- Смотри! – Данка разжимает кулачок и показывает мне свежевыпавший зуб.
Кася снова начинает плакать.
- Касенька, не плачь! - говорю я. – Ты теперь можешь загадать желание и спрятать зуб под подушку! И к тебе придёт зубная фея!
Кася плачет ещё сильнее.
- Это мой! – гордо говорит Данка.
- А она почему плачет?
- Потомууу! – воет Кася. – Я тоже хочу желааание!
Я отвожу Данку в сторону и, пока мы там шепчемся, Кася перестаёт плакать и трагично смотрит на нас исподлобья.
Это очень трудно - дружить сразу с двумя одинаковыми девочками.
Данка подходит к Касе и говорит:
- На! - и протягивает ей зуб на ладошке.
От неожиданности Кася прячет руки за спину:
- А ты? – спрашивает она и хлопает ресницами.
- Ты пока загадай желание на мой! - говорит Данка. - А Полина мне потом два своих отдаст.
- Когда выпадут, - поправляю я.
- Так не честно, - начинает снова всхлипывать Кася. – Тебе получается два, а мне только один!
- Ладно, - говорю я, - и тебе ещё один.
«В конце концов, у меня не так много желаний, - думаю я. – Тем более, у меня есть мама!»
И, словно услышав мои мысли, мама выглядывает из окна и говорит:
- Что ты там застряла? Холодно уже. Шапку поправь.
Мама говорит:
- Полина, давай домой! Ты ещё кашляешь. Ведро не забудь.
Мама говорит:
- Что вы там встали? Давайте скорей, мультфильмы начинаются!
Я хватаю ведро, и мы бежим наперегонки и смеёмся, словно в стране, где никто никогда не плачет, где у всех девочек есть маленькие собачки, мультфильмы и зубные феи. И компот, конечно.

________________________
(рисунок - L.Hurwitz)

Когда наступает весна, я начинаю болеть. Я болею горлом, носом, ушами, ангиной, бронхитом и даже свинкой. Свинкой только один раз, но очень неприятно. А что приятного может быть от свинки?
- Мама, - говорю, - давай я буду болеть зайцем или мышкой, или павлином. Вот павлином особенно! А ангиной не буду, а?
- Ложись в постель, - говорит мама, - и не выдумывай.
Мне нравится выдумывать.
Я лежу в постели и выдумываю себя больным павлином. И под одеялом у меня тихонько отрастают цветные мягкие крылья и сложенный в тугой веер павлиний хвост. Хвост растёт быстро, щекочет попу, начинает торчать из-под одеяла. Тонкие переливчатые перья почти касаются пола. Я приподнимаюсь на локтях и разглядываю узорную тень возле кровати.
Заходит мама, и я быстро поджимаю хвост, чтобы она не заметила. И сразу перестаю быть павлином, а становлюсь девочкой Полиной с больным горлом.
Мама говорит:
- Дай потрогаю лоб. Ты вспотела – сменим пижаму. Пей молоко с мёдом – это вкусно!
Мама говорит:
- Опять снимала шапку на улице? Опять потеряла варежки? А я предупреждала!
Мама говорит:
- Я завтра допоздна. За тобой присмотрит Ядвига. Пей, уже не горячее! Полина, ты меня слушаешь?

Ядвигу все зовут "пани Ядзя", она живёт в нашем доме на первом этаже. Данка и Кася – две её внучки. Они близняшки, и мы дружим.
У них бывают пончики с сахарной пудрой, переводные картинки из мультика про крота и журналы «Uroda» (которые на самом деле про красоту).
У Данки и Каси нет родителей. Я не понимаю, как это.
Я понимаю, например, когда нет папы. Но когда нет мамы, этого я совсем не понимаю.
А все другие понимают. Все другие их жалеют и подкармливают. И пани Ядзю тоже жалеют.
Мама говорит:
- Им трудно, они одни. Отнеси Ядвиге кусок пирога. Не обижай девочек.
Мама говорит:
- Не ешь у них пончиков. Не бери у них конфеты. Давай подарим им книжку.
Данка и Кася разговаривают между собой по-польски и всё время ругаются. Они худые, бледные и очень одинаковые, особенно когда плачут.
Кася звонит мне и говорит:
- Не дружи с Данкой, она вредина!
Данка звонит мне и говорит:
- Не играй с Касей, она ябеда!
Мама говорит:
- Ты у меня умница. Не ссорься с девочками. Не ешь у них пончики. Не жадничай.
Когда совсем не получается быть умницей, я придумываю, что я их третья сестра-близняшка. Тогда мне можно съесть один маленький пончик и выклянчить переводную картинку. И тогда мне не очень стыдно, как если бы просто так.

Ядвига говорит:
- Лежи, не вставай. Закрывай рот, когда кашляешь. Не хватало мне ещё!
Потом идёт на кухню и лазит по нашим шкафчикам, по ящикам, по холодильнику. Шуршит пакетом, звенит склянками, гремит кастрюлями.
Ядвига говорит:
- Зайду позже. Не вставай, спи. Вот тут чай на тумбочке. Не кашляй на меня.
Она уходит, а я звоню маме и говорю:
- Мне уже лучше. Можно я немножко похожу?
- Походи, - говорит мама. – Только немножко. Надень тёплые носки. И свитер тёплый.
Я одеваюсь и немножко хожу. По своей комнате, потом по маминой, потом по кухне и по коридору.
Потом сажусь в кресло и представляю себя выздоравливающим павлином. Очень красивым цветным павлином. Маленьким, но сильным. И немножко грустным.
- В следующий раз я буду болеть собачкой! – думаю я. – Пушистой рыженькой собачкой. Такой, как у Ромки из соседнего дома. Тогда мама сразу полюбит такую собачку и оставит её у нас.
- И мне будет с кем поиграть! - думаю я.
А потом мне становится сонно и ватно.
Я забираюсь в постель, аккуратно складываю крылья под одеялом, поджимаю хвост и засыпаю сладким павлиньим сном.

______________________
(рисунок - L.Hurwitz)

Мама говорит:
- Форточку не открывай – сквозняк. Пирог не ешь – это на ужин. Тапочки надень – простудишься.
Мама говорит:
- Я скоро. Не мусори тут. Чашки помой. Не сиди близко к телевизору.
Мама говорит:
- Полина! Ты что оглохла? Дверь закрой, говорю, горе луковое! - и шуршит в коридоре плащом, и звенит монетками, и щёлкает зонтиком.
Я закрываю дверь, иду в комнату и сажусь на кровать. Нет, сажусь в кресло (с ногами, в тапочках!) и думаю, почему же я «луковое»?
Ну, допустим, «горе» ладно, это пусть. Я и сама понимаю, что счастья от меня немного (с меня только фантики от конфет, дырки на колготках, головная боль и крошки на столе). Но «луковое» почему?
И тихонько нюхаю ладошку, и вторую тоже. Даже коленку нюхаю, для верности.
И ничего не правда! Я карамельное, мятное и немножко яичное. А ещё молочное, шерстяное и шампуневое. И даже какаова… какававо… ну такое!
- А никакое не луковое! – говорю я вслух и обвожу взглядом комнату.

Это моя комната, собственная, личная. Я тут всё знаю, каждый уголочек.
Вон там, на кровати, сидят мои игрушки, которые главные. А остальные – в большой коробке и в тумбочке.
В ящиках стола - мои тетрадки, картинки, карандаши (только там неубрано, ну и что?) и всякие секреты.
А на полке – мои книжки. И на подоконнике, и на тумбочке, и даже на полу за кроватью.
В этом шкафу лежат мои одёжки. И некоторые висят. Там есть одно любимое платье и целых четыре нелюбимых. Мама говорит: «Они приличные!»
У мамы странное представление об одежде. У неё самой только «приличные» юбки и блузки. И два платья, которые называются «строгие». Когда мы идём в гости, мама надевает строгое платье, и самое красивое на нём – это брошка!

Я иду в мамину комнату. Там на столике у зеркала стоит шкатулка со всяким красивым и не очень. Я достаю большую брошку с голубыми камешками и цепляю себе на платье (это платье уже не «приличное», оно просто домашнее).
- Если всё равно мыть посуду придётся, то я буду мыть её в брошке! Не так обидно будет, - думаю я.
На кухне остывает и пахнет яблочный пирог. Я осторожно прикладываю к нему ладошки (тепло и мягко). Потом быстро их нюхаю, шумно вдыхая воздух.
Я - яблочное и медовое!
У меня есть свой фартук - маленький жёлтый передничек, на котором написано «Мэри».
Меня зовут Полина, но, наверное, фартуков про меня не бывает. Поэтому посуду буду мыть как бы не я, а какая-то Мэри в маминой брошке.
Мэри моет посуду и мечтает быть девочкой Полиной, у которой в шкафу есть любимое платье, на кровати – целая шеренга главных игрушек, а в кухне – яблочный пирог на ужин.
Мэри совсем не скучает по маме и не смотрит поминутно на настенные часы. Это ведь вовсе не её мама где-то задерживается.
Мэри любит разговаривать с чашками и блюдцами. Она помнит, как их зовут и какой у кого характер. Когда на прошлой неделе Мэри разбила синего Бубу и порезала палец, Полина даже не заплакала.

Мама приходит поздно, тихонько открывает дверь своим ключом, разувается и на цыпочках заходит в мою комнату.
- Ну вот, уснула в кресле, - говорит она шёпотом.
Я слышу, как мама отстёгивает брошку с моего платья, аккуратно снимает с меня передник и целует в лоб..
- Давай-ка, я уложу тебя в кровать, - говорит она и берёт меня на руки. – Горе ты моё, луковое!
- Яблочное, - говорю я сквозь сон и обнимаю маму за шею. – Яблочное и медовое…

_____________________________________________________________
(рисунок - L.Hurwitz)

(Здесь остальные части)

- А он тогда скажет: «Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем?»
- А я ему отвечу: «Нет, не кажется!»
Марика посмотрела на сестру с восхищением. Вот кому достался гордый нрав, смелость и фамильное упрямство. Дочь своего отца!
Лидия сидела у зеркала и расчёсывала длинные тонкие волосы благородного медного оттенка, далеко отводя острый локоток, и сосредоточенно хмурила бровки.
- А если он скажет: «Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи?» - спросила Марика и поудобнее устроилась на постели, поджав под себя ноги.
- А я ему отвечу: «Нет, не думаю!» - сказала Лидия, не оборачиваясь.
«Я бы умерла от страха», - подумала Марика, но вслух спросила:
- А если он скажет: «Не будете ли Вы так любезны, выбросить все эти глупости из головы?»
- Я ему отвечу: «Нет, не буду!»
- Ох! – вырвалось у Марики.
Лидия строго посмотрела на неё через зеркало, положила гребень на полочку и встала с пуфика.
- Ну ты-то хоть не думаешь, что надо высылать из страны каждого, кто боится драконов?
- Но рыцарь – не каждый. Рыцарь не должен… - шёпотом начала Марика.
- Ай, перестань! – перебила её Лидия. – Рыцарь должен восхищаться Моим Высочеством, а это он делает отменно!
- Но ты же не станешь говорить об этом с папенькой?
- Стану! Очень даже стану! – Лидия гордо вздёрнула острый носик. – Прямо сейчас пойду и поговорю!
«Королева! Как есть королева!» - подумала Марика и проводила сестру восхищённым взглядом.
Потом она слезла с постели, подошла к зеркалу, долго придирчиво рассматривала свои непослушные рыжие кудри, носик-пуговку, веснушки на щеках, несколько раз пыталась нахмурить бровки и состроить строгое лицо. Вздохнув, она показала язык своему отражению и поспешно вышла из спальни.


- Не может быть и речи! – услышала Марика в конце коридора.
Она тихонько подошла к королевским покоям и замерла, прислонившись ухом к высокой двери.
- Вы моя старшая дочь! Вам не кажется, что это недостойно? – кричал король.
- Да, папенька, - бормотала Лидия.
Марика представила, как Его Величество мерит шагами комнату, и каждый раз, разворачиваясь, нервно одёргивает край мантии, и та взлетает, как крыло дракона.
Марика даже прикрыла глаза от страха.
- Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи? – спрашивал король.
- Да, папенька, - начала хныкать Лидия.
- Скажите спасибо, что я не велел его казнить, а лишь выслал из королевства!
Лидия шмыгала носом.
- Придумала тоже! – не унимался король. – Замуж за труса!
- И что? И что? – не выдержала Лидия. – Ваша младшая дочь, вообще, хочет замуж за дракона! И что?
Марика почувствовала, как кровь отливает от лица. Колени вдруг подкосились, и она опустилась на пол, зажимая рукой рот.
- Вон!!! – заорал король. – Вон, я сказал!!!
Лидия выскочила из двери и понеслась по коридору, не замечая никого вокруг.


Вечером Марика заглянула в королевские покои. Король сидел в высоком кресле в синих семейных трусах и мантии на голое тело. Парик и корона лежали рядом на столике, вместе с сердечными каплями и уксусным компрессом.
Услышав, как отворяется дверь, король быстро запахнул мантию и потянулся за короной.
- Я принесла вам клюквенный морс, - сказала тихо Марика, не двигаясь с места. – Сладкий, как вы любите.
- Ну давай же сюда, - заворчал король недовольно и обмяк в кресле, - чего стоишь?
Марика подошла и поставила на столик графин и бокал.
Король пошевелил босыми пальцами ног.
- А ну-ка отойди вон туда, к окну.
Марика отошла к окну, поправила кружевной воротничок и заложила за ухо непослушную рыжую прядь.
- А ну-ка, посмотри на меня. Ничего не замечаешь?
- Что я должна заметить, Ваше Величество?
- Ну, смотри-смотри! Совсем ничего? – король поудобнее устроился в кресле.
- Ничего, - Марика пожала плечами.
- Я не достаю ногами до пола! – сказал король. – Видишь? Совсем усох. Старый совсем…
- Что вы, папенька! – Марика бросилась к королю и уткнулась ему в грудь. – Что вы такое говорите!
- Ладно-ладно, - заворчал король, отстраняясь. – Давай свой морс.
Марика налила половину бокала и посмотрела вопросительно на короля. Тот кивнул, и она долила ещё немного.


Его Величество сделал несколько глотков, довольно сощурился и поставил бокал на столик.
- Что тут мне Лидия говорила сегодня? Что-то про дракона? – как бы, между прочим, спросил он. – Что он как бы тебе нравится, что ли?
- Нравится, - тихо сказала Марика.
- Вы понимаете, что вы сейчас сказали? – король вдруг перешёл на официальный тон и даже выпрямил спину.
- Понимаю, - сказала Марика, опустив глаза.
- Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем? – спросил король громче.
- Нет, не кажется! – сказала Марика.
- Не будете ли Вы так любезны, немедленно выбросить эти мысли из головы? – закричал король, соскочил с кресла и прямо босиком зашагал по комнате.
- Нет, не буду! – уверенно сказала Марика.
- Ах так, значит? – король комкал края мантии. – Значит, вот тааак?
Марика молчала.
- Подите вон, дочь моя! – король топнул босой ногой и скривился от боли. – И извольте пообещать, что завтра же вы забудете все эти глупости!
- Нет! – громко сказала Марика. - Нет, нет и нет!
Она повернулась, медленно вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь, и только тогда дала волю слезам.
Король какое-то время постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом забрался в кресло и пошевелил пальцами ног.
- Дочь своего отца! – сказал он восхищённо и взял со столика бокал с морсом.

__________________________________
рисунок Михаила Марченка