Он здоровенный такой был! Одной ногой на площади стоял, а другой – почти у самого леса, за станцией. Когда не шевелился, никто даже внимания не обращал. Кому охота ходить с задранной головой? А он деликатный такой, по ночам только передвигался, чтобы не пугать никого, хотя при его-то росте…

Имя у него ещё такое было… тяжёлое. Ну, неподъёмное такое - тонн пять, пожалуй, если не больше. Никто не осмеливался. А он ещё скромный очень, не навязывался особо, да и вообще, старался не шуметь. Наверху тишина такая, красота, прямо летать охота, что при его размерах…

Шнурок, бывало, на ботинке развяжется, а он стоит, ждёт. А ну, как кого испугает ненароком, если ручищами своими шевелить начнёт? А внизу уже собралось всех полно – снуют туда-сюда, дорогу освобождают, в свистки свистят. А ему неудобно прямо, готов сквозь землю провалиться. Пробовал даже босиком, но как-то оно…

Питался облаками. Очень удобно. Главное, пища не тяжёлая, а наоборот. Если день солнечный, на небе ни облачка, значит, очень голодный был. А если всё тучами затянуто, значит, хандрит, аппетита нет, значит, дождь. Тогда под ним все собираются, сухо потому что, и всё расстояние от площади до станции…

Бывало, как затоскует, как надумает всякого - сядет на корточки и плачет. Только это очень редко. В последний раз целое небольшое море наплакал. Теперь там курорт и пляжи. Оно, конечно, веселее, но глаза сильно устают. А отвлечься как? Они же там, внизу, через одного плавать не умеют. А раз сам всё заварил, значит…

Он поначалу думал, если много-много облаков съесть, внутри должна такая лёгкость и летучесть образоваться, что вопрос с перемещениями можно будет как-то иначе решить. Он даже спал с открытым ртом. Но самолёты всё время язык царапали, поэтому приходилось пригибаться каждый раз, когда…

Когда ты знаешь, что ты некрасивая девочка, ты совсем иначе себя ведёшь, иначе себя позиционируешь. Ну, мама-то говорит, что красивая, и бабушка говорит, и тётки родные. Но ты-то знаешь…
Людка из третьего «А» - красивая, с зелёными глазами кошачьими.
Мирей Матье - красивая, которая француженка с такой стрижкой, поёт которая.
Пионервожатая наша, Света – красивая, ресницы красит и на свидания ходит.
Актриса Цыплакова - красивая, когда в «Трёх мушкетёрах»…

А ты некрасивая. У тебя тонкие ручки-ножки, редкие волосы, кривенькая улыбочка. Ты в дурацких шортах и сандалиях похожа на мальчика. А в платьице сутулишься и выглядишь смешной. Тебе ни разу никто не нёс портфель до дома. И во дворе тебя дразнят Ленкой-пенкой-колбасой… Потому что бледная, тощая и длинная….

А однажды ты вдруг придумываешь, что если бежать, то можно выглядеть красиво. Не просто так себе бежать, а длинными такими оленьими шагами, как олимпийские бегуньи, как в замедленной съёмке.
И тебе очень нравится один приезжий мальчик. И он сидит на лавочке во дворе. И ты тогда грациозно так мимо него пробегаешь, зависая в воздухе на каждом толчке. И чувствуешь себя красивой-прекрасивой, неотразимой прямо.
Он сидит, ковыряет носком землю, а ты, как дура, бегаешь туда-сюда до колик в боку.

А потом бабушка высовывается из окна и зовёт: «Лена-а, мультики начинаются-а!»
И ты бежишь домой медленными оленьими шагами и косишься на мальчика. И думаешь: «Ну я дала! Ну круто, ва-аще!»
А в прихожей мельком смотришь в зеркало, и внутри всё обрывается. Уродка, как есть уродка…
И ничего в тебе не меняется, намотай ты хоть сто тысяч оленьих километров.
Ленка-пенка-колбаса!
И никакой уже радости от мультиков.


...А в одно прекрасное утро ты просыпаешься, смотришь в зеркало и видишь там красивую девочку. И ты торопишься побыстрей одеться, побыстрее съесть свой завтрак («всё, всё, бабуля, больше не хочу, не голодная!») и выпорхнуть из дома.
А там тебя ждёт он (не тот, приезжий, а совсем другой уже). Берёт у тебя портфель, улыбается и говорит:
- Какая ты, Ленка, красивая!..
А ты веришь, веришь! И это никакая не любовь, нет. Просто он - твой самый лучший друг. И ты можешь рассказать ему всё-всё, и обнять по-дружески, и нажаловаться. И главное, ты ему веришь…
Это много позже он поцелует тебя в щёку, и скажет, что любит, что давно…
И ты рассмеёшься, а он стиснет зубы и потупит взгляд. И ты будешь растерянно хлопать глазами и говорить:
- Я не знала, Сашка… Я, правда, не знала… Ну чего ты, Саш?..

А пока - он твой самый лучший друг. И никто не смеет назвать тебя Ленкой-пенкой-колбасой, потому что твой друг будет за тебя драться.
А ещё – он однажды возьмёт тебя за руку и скажет:
- Ты красивая, поняла? Что бы ни случилось, ты теперь навсегда красивая! Повтори!
- Я! Навсегда! Красивая! – повторяешь ты, как заклинание.
И потом проходят годы, вы взрослеете, теряетесь, создаёте семьи, растите детей…
Вы никогда больше не встречаетесь… А заклинание всё работает и работает!

Я верила своим мальчикам. В то, что красивая - верила, что умная, что талантливая, что любимая, что особенная… На этой вере взращивала я свои добродетели. Взрослела сквозь чужие царства.
Я знаю девочек, которые расцветали от щедрот случайных и уверений, выпрямлялись от доброго слова и светлели по чьей-то милости. И в этом была особая правда и настоящее волшебство. Кто знает, как они иначе бы с этим? Как долго? Кто отворил бы им слух и взор?..

И я, как собака, по сей день верю доброму слову. И благодарна многим – тем, кто рядом, и тем, кто этого никогда не прочтёт.
Я заклинаю вас – где бы вы ни были, будьте счастливы навсегда! Или насколько сумеете…
Больше мне нечем вас отблагодарить.

Это последняя Бакина фотка, сделанная во Львове. Два дня перед отъездом, когда сборы переросли в окончательную стадию, он очень волновался и паковался в каждую пустую сумку и каждую подходящую коробку:



( ещё о Баке в картинках )

Это могла бы быть история о Мэри Лу из жёлтого домика номер двенадцать. Мэри вполне могла бы выйти из своей калитки рано утром, со своей маленькой жёлтой сумочкой в виде корзинки, и пойти вниз по улице, не торопясь, чтобы оказаться у булочной аккурат к её открытию.
Мэри очень пунктуальна, хотя и очень рассеяна. Она никогда не опаздывает, но всегда что-нибудь забывает.

Или это могла быть история о мистере Алане из синего домика с гаражом. Его автомобиль в ремонте вот уже четыре дня, и мистер Алан вполне мог бы выехать чуть раньше на своём велосипеде, чтобы не опоздать на работу к пятничному собранию.
Он бы долго закатывал штанину синих брюк, поставив ногу на край клумбы. И его супруга, мадам Молли, стояла бы на крыльце, ожидая момента, чтобы сказать: «Удачи, дорогой!» - и помахать рукой.

Это также могла быть история о Чарли из красного флигеля, что за большим красным домом рядом с парком. Мальчик Чарли каждое утро выгуливает хозяйских собак вдоль аллеи. Он всегда улыбается и что-то напевает себе под нос. Никто не знает, сколько он спит. Он ложится позже всех и раньше всех встаёт.
Но именно в то утро ощенилась рыжая овчарка Урса, и Чарли не вышел на прогулку в обычное время.

Между тем, эта история о тётушке Луизе из зелёного домика в конце улицы. Скажем так, о странной тётушке Луизе (иначе её никто здесь и не называет).
Сейчас можно подумать, что всё произошло из-за чашки чая. Точнее, из-за её отсутствия.
Днём раньше, ровно в три часа пополудни Луиза, как обычно, накрыла столик на веранде на четыре персоны.


( читать дальше )

В той прежней жизни, когда любовь нужна была даже не почвой под ногами, не светом впереди, не внутренней музыкой даже, но воздухом (да, дышать, дышать, глотать, хватать ртом немой рыбы) - оседала в лёгких, пускала метастазы, кровила…
Любви было тесно, она томилась, шла горлом, а мне думалось – вот она жизнь, вот наполненность - на разрыв, на измор - так только и можно.
Рифмовала строки, пела во всю глотку, писала смешные трагичные письма в подражание классикам (вот где сила, вот где блаженная слепота!) и ждала взаимности от времени.
Жадность юности, её безоглядное веселье, её цинизм и иллюзия всемогущества…
Не просила эмоций в прокорм, сама могла выкормить стайку желторотых птенцов.
Могла да не стала.
Кто знал, что всемогущество конечно? Кто, вообще, знал что-нибудь наверняка?


Думала, что научилась многое понимать, но научилась лишь притворяться, что понимаю.
Казалось, прорастила внутреннюю уверенность, научилась быть смелой, но научилась лишь притворяться смелой и уверенной.
Думала, умею любить… уж любить-то, господи!..
Взросление – лишь суть наука о притворстве.
И нужно взять перо и лист бумаги, чтобы обстоятельно по пунктам описать всё честное в себе, всё настоящее (мама, мама, ты меня не научила!), чтобы знать, где тонко, где порвётся, если что…


Моё новое окно выходит в новую реальность. В этой реальности – крона огромного дерева на уровне четвёртого этажа и ещё выше, много выше – заслоняет всё небо.
И когда ветер (а тут всё время ветер) качает волнами тяжёлые ветви с непугаными ещё листьями, у меня начинается морская болезнь.
Я повязываю бандану, беру тяжёлую швабру и иду драить палубу, чтобы отвлечься.
И чайки, прикинувшись воронами, вьют гнёзда в зелёных волнах и кричат мне прямо в открытую форточку: «Кар-р, кар-р!»
И я думаю, что это, наверное, ангелы здешней реальности.
Кот запрыгивает на подоконник, встаёт на задние лапы, прижимаясь тёплым пузом к стеклу, и отвечает им: «Всё под контролем, всё под контролем».
И чёрт знает от чего, мне становится спокойнее.
Может, я ещё всему научусь… Или хоть чему-нибудь...

- Сперва одна дверь, потом другая, потом ещё одна… Давай же руку! Чего ты?
Ляля тянет Вильку за руку. Рубашка выбилась из штанишек, Вилька хватается за угол шкафчика.
- Не хочу, не хочу! - кричит он. – Я Светлане Сергеевне расскажу! Пусти!
Свободной рукой Ляля достаёт из кармана ключ - обычный жёлтый ключик, только брелок на нём странный, словно расплющенная монета.
- Да не дёргайся, дурак!..
На шум из столовой выглядывает нянечка: «Эй, что там у вас? Ну-ка, марш на площадку!»
Вилька вдруг кусает Лялю за большой палец, она ахает и выпускает его руку. Он бежит вниз по ступенькам, с силой толкает дверь и, тяжело дыша, останавливается на крыльце.
- Вилька, Вилька, иди к нам! У нас штурмана не хватает! – Витёк и Пончик сидят в деревянном крашенном самолёте.
Но Вилька бежит в дальний угол двора, где сразу за беседкой начинается кустарник, и сидит там, пока кто-нибудь из детей не крикнет: «Вилька-а, за тобой мама пришла!»


- И если всегда делать только хорошее, то можно попасть сразу в Рай! – Ляля вскидывает бровки и ждёт реакции.
- Ох, милая, это и так понятно! – улыбается Виолетта и идёт ставить чайник.
Виолетта живёт с Лялей в одном подъезде, и та часто захаживает к улыбчивой бабушке в гости.
У Виолетты рыжий кот Антон, вкусный чай и целая куча интересных историй.
Ляля не знает, сколько Виолетте лет. Семьдесят, восемьдесят или ещё больше?
У Виолетты седые волосы уложены в большие букли, крахмальный воротничок хрустит кружевами. У неё узкие плечики, и талия, как у девочки. Она всего на полголовы выше Ляли.
- И ничего не понятно! Если всё так понятно, то почему Вы не в Раю, а? Вы вон, сколько хорошего делаете!
- Я и сама не знаю, зачем я ещё здесь… Должно быть, чтобы чаем тебя поить, - Виолетта подмигивает и достаёт из серванта праздничные чашки, с синими цветами по ободку, и такой же фарфоровый чайничек. Вазочку с сахаром Ляля сама приносит из кухни. У них дома никогда не бывает сахара в кусочках, и щипчиков таких специальных нет. Ляля уже столько раз говорила маме: «Купи квадратный сахар, как у Виолетты!» Мама только отмахивается.
- Что ты нашла интересного у этой старой девы? – говорит. – Перестань туда ходить! Что тебе не с кем играть во дворе, что ли?
Виолетта насыпает в чайничек душистый байховый чай, добавляет щепоть сушеной мяты из банки, а через минутку – ещё щепоть яблочных косточек.
- Мёд или яблочное варенье?
- Варенье! – говорит Ляля и бежит на кухню за двумя серебряными ложечками.


( читать дальше )

Друзья мои, а давайте с вами просто поговорим по-человечески.
А то я тут всё графоманствую и совсем не пишу о быте. А быт у меня находится в стадии глобальных перемен. И это меня волнует и даже отчасти пугает.
Сейчас, когда, наконец, мы определились со сроками, я могу вам рассказать, что через неделю я буду жительницей славного города Киева.
Да, друзья мои, мы переезжаем!

Я морально готовилась к этому почти год. Но на поверку оказалось, что совсем не готова.
Причин переезда – две.
У Дражайшего там работа.
А у Альки там конная база, где она будет тренироваться.
А я так, довеском. Не бросать же меня, сердешную.
Квартиру мы сняли в Чубинском (7км от Киева по Бориспольской трассе). Как раз там и находится конно-спортивная база «Магнат».
Квартира уже месяц пустует, а мы никак не выдвинемся.
Поэтому ближайший месяц будет проходить у меня в душевных терзаниях, обустройстве жилья и, вероятно, поиске работы (семейный бюджет трещит по швам).
Кстати, что касается работы – рассмотрю любые предложения. Делать ничего не умею.

А много ли тут у меня киевских френдов?
Посреди душевных мук и всего вышеописанного, я собираюсь устраивать всякие развиртуализации, кофе-чаепития, и знакомится с городом. Я совсем не знаю Киева! И это отдельная головная боль, поскольку у меня очень плохо с ориентированием на местности, и заблудиться мне – раз плюнуть.
Кстати, гостей любим! Поэтому, как обживёмся, устроим новоселье.
Снятую квартиру я пока не видела, но Дражайший привёз мне подробный фотоотчёт.
Там четыре комнаты на четвёртом этаже и хороший вид из окон.
Квартира совершенно пустая, то есть без мебели (полагаю, временно). Кроме бытовой техники там есть только два стола и одно кресло.
Не знаю пока, буду ли я спать на столе или в кресле, но, думаю, Бака быстро прояснит этот вопрос.

Кстати, о Баке тоже волнуюсь. Он практически никогда не покидал стены нашей львовской квартиры, и для него это будет отдельный шок.
Зато его очень порадуют два застеклённых балкона - в нынешней квартире у нас балкона нет.
В нынешней квартире - состояние погрома.
Никто, кроме Дражайшего, не представляет, что паковать и как. Я вообще, никуда ещё не уезжала насовсем. Поэтому, что с собой брать, не знаю.
Две беспомощные дамы и один пофигистичный кот.
Короче, я в состоянии медленно зреющей паники! Но не без воодушевления смотрю в ближайшее будущее.

Ты когда меня качаешь, мне нравится. Только не мычи, лучше уж пой, не мычи.
Все говорят: "Дура, дурочка!"
Ты улыбайся, правильно.
Что они знают, что понимают?.. Ты идёшь-идёшь, да и сядешь. Руки скрестишь колыбелькой и качаешь меня, качаешь.
Руки у тебя тёплые, хоть ноги босые.
Дети тебя боятся, за мамкины юбки прячутся. Кто посмелее, пальчиком тычут и кривляются. А мамки им: "Не смотри, не смотри! Спать плохо будешь!"
А спят они хорошо, покойно... что им станется?

Ты качай меня, качай, мне нравится.
Ты к лицу моему наклоняешься, волосы спутанные лоб мне щекочут. Ты глубоко в меня глядишь, до самого дна. Лучше уж мычи, не смотри в меня, не надо.
Днём тепло, ночью сыро - дело к лету.
Мы с тобой найдём свою воду, много воды. Ты войдёшь по щиколотку, потом по колено, по пояс, по грудь... кунать будешь меня нежно... да обратно не выйдешь.
А и выйдешь - не беда. Времени у нас много.

Ты качай меня, качай. Отдохни и снова качай.
Скоро ляжет снег, но ты не бойся. Ты меня прижимай к себе покрепче, не замёрзнешь.
Все говорят: "Дурочка, дура бесноватая!"
Что нам до них? Улыбайся, правильно.
Ты одна только меня видишь, одна меня лелеешь, одна обо мне знаешь. Уж я тебя не оставлю.
Снег будет нам подмогой.
Мы с тобой найдём свой сон, прекрасный бесконечный сон. Ты войдёшь по щиколотку, потом по колено, по пояс, по грудь... Из такого сна не выходят дважды.
Я вынесу тебя по ту сторону времени, я научу тебя всем песням. И буду качать тебя, качать, к лицу наклоняться...
Улыбайся, дурочка, тебе понравится...

Есть такой один кот… Чёрный, как смоль, быстрый, как ветер, хитрый, как дьявол. В разные времена его по-разному звали: Маркиз, Баюн, Том, Василий… Настоящего его имени никто не знает.
Тот кот перебегает дорогу человеку только раз в жизни. И тут уж человек ничего не может поделать, кроме как идти следом за котом. Тот кот выводит человека из одного дома и заводит в другой. А возврата оттуда нет уже никому.
Поэтому многие боятся чёрных котов, перебегающих дорогу. Иди знай, а вдруг тот самый?
И в новый дом кота принято пускать первым. На всякий случай.

* * *

В посёлке Богоугодном и народ такой был. Смирные, тихие, верующие.
Град рассаду побил – так, значит, надобно. Медведь забор повалил – не нужен, видать, в том месте забор. Только головами качают да молятся.
В один год почта горела – никто не тушил. Раз горит – так свыше велено.
Во время смерча Гаврилу деревом привалило. Сильно-то не покалечило, а высвободиться – никак.
Лежит Гаврила, жена ему еду носит. Мать тёплых вещей передала. Дети приходят наказы слушать. Мужики – поболтать да самогону попить. Бабы – поглядеть, посудачить да помолиться.
Ничего так жилось Гавриле, хорошо даже жилось. Не жаловался.
Много думать стал, философствовать, народ учить. В очередь к нему записывались.
Куда там Диогену с его бочкой!
Со временем разбогател Гаврила на подношениях, прославился. Родня ему дом справила, прямо вокруг поваленного дерева.
Теперь на том месте церквушка стоит. Имени Гаврилы Богоугодного.

* * *

Если рыба плывёт, поворотившись к тебе правым боком, хватай, не раздумывая. Славная уха будет или заливное, или таранька.
Если же левым боком – не тронь, от греха подальше. Иначе тут же к ладони прирастёт. Рука по локоть чешуёй покроется. Так до смерти и проходишь с ведром воды на плече. Чтоб рыба, значит, не подохла да тебя за собой не сгубила.

* * *

У Маньки из верхней деревни шкаф был непростой - безразмерный шкаф. Скелетов туда помещалось – тьма-тьмущая.
Бабы как прознали, стали своих стаскивать, которых девать некуда. Манька не против была.
По вечерам бывало скелет какой достанет, разглядывает, косточки пальчиком гладит.
Мало-помалу стала названия суставов различать, анатомией увлеклась. Выучилась. Теперь в городе преподаёт. Никакая теперь не Манька - Мария Фёдоровна.
Шкаф с собой увезла.

* * *

Степан лихо с косой управлялся, сена всегда больше других у него было. А в личной жизни был неудачлив, застенчив и пуглив.
Женщины у Степана появились, когда он косой себе стопу оттяпал в страду. Беда-то оно беда, а нет лиха без добра.
Сперва его сестричка в больнице пожалела - молодой парень, неглупый, рукастый.
Потом - почтальонка Томочка. Ещё позже – Любка-доярка. И ещё другая доярка. Вообще, доярок у Степана много было. Жалели…
Молва по району пошла – Казанова, мол, одноногий!
Один малолеток сдуру тоже себе ногу оттяпал. Еле до больницы довезли. Так одноногим бобылём и помер. Судьба потому что такая.

Жил да был такой народец, у которого ни сказок своих, ни легенд не было. Фантазия у них была бедная, память короткая, а лень великая.
Поэтому они приворовывали у соседей.
Если сказка с плохим концом попадалась, то это плохое тут же в народе поселялось и всякое зло творило. А если с хорошим концом - то сказка тут же забывалась, и никто не мог вспомнить ни слова.
Так чужое зло весь народ и повывело. И как звался тот народ теперь никто и не знает. Только легенда вот такая ходит.

* * *

В зайце была утка, в утке яйцо, в яйце игла, в игле ушко, в ушке верблюд.
Застрял верблюд – ни туда, ни сюда.
Любил Кощей верблюда, как свою душу - двугорбую, на свободу рвущуюся.
Сломал Иван иглу, освободил верблюда.

* * *

Пелагея Егоровна жила в большом медном тазу.
В младенчестве её мать в нём купала. В детстве Пелагея играла в нём на солнышке, игрушки мыла, пузыри пускала. Из всех девок в деревне самая чистая была.
Взял Пелагею замуж рыбак Данила. К воде он привычный был, в русалок верил и всякую другую чудную живность.
Родила ему Пелагея в тазу трёх сыновей. Все рыбаки.
А как померла, в том тазу её обмыли, да вместе с ним и схоронили. Долго Данила сокрушался, как же она там без воды-то совсем.

* * *

Митька вязал лыко. Корзинки плёл, лапти всякие. Как пьяного встретит, лыко из него вынет и плетёт. А тот сразу трезвым становится, но опосля болеет долго. Потому как алкоголю организм не принимает, а душа просит.
Кто покрепче был, тот снова пить начинал через время. А Митька всё вязал лыко и вязал.
Народ на Руси крепкий – не переводится лыко.

Когда утром я надеваю синее платье – я немая Дора.
Я иду через двор, киваю дворнику, перепрыгиваю через лужу у ворот.
В синем платье я Дора-почтальонка. Я несу большую сумку и пою песни в своей голове.
Мне не нужно нигде останавливаться надолго, чтобы поболтать.

Когда днём я надеваю белое платье – я весёлая танцовщица Дотти.
Я хожу в балетную школу и тяну носок у станка.
Мне нравится, как шуршат крахмальные пачки.
Я немая Дотти, но я не глухая. Я слышу, как шепчутся за моей спиной, и тяну носок ещё сильнее.

Когда вечером я надеваю красное платье – я малышка Додо.
Я любовница директора балетной школы, старого развратника Джулио. Немая счастливица Додо, засыпанная цветами и подарками.
И даже жена Джулио относится ко мне с пониманием.
Быть немой в красном платье – горше всего.

Когда ночью я надеваю чёрное платье – я просто немая Долорес.
Я сажусь писать тебе письма и беззвучно плачу.
Я пишу тебе обо всём, о чём молчала за день: о Доре в синем… о Дотти в белом… о Додо в красном…
Я кричу, как большая рыба, и, заламывая плавники, уплываю в немые сны.

Завтра я пойду и куплю себе жёлтое платье, радостное жёлтое платье!
Я надену его и отправлю тебе все письма сразу.
Целый отряд почтальонов с огромными сумками постучит в твою дверь.
Ты будешь читать долго-долго…
И если в конце концов ты не онемеешь, значит, нет справедливости на свете.

Ура! Хорошая новость.




«Амфора» выпустила очередной сборник
серии Фрам - «Русские инородные сказки-6»!!!
И там - мой рассказ про Автобус.
Он, наверное, самый маленький из всех:)
Но он там есть, и я страшно горжусь.
Под одной обложкой с такой компанией!
Поздравляю меня и всех-всех-всех!



(компания поименно)

(первая часть здесь)

* * *
Когда я вернулась к лавочке, его уже не было. Вот всегда так. Соломон каждый раз умудрялся меня обмануть.
- Принеси мне, - говорит, - водички попить.
Я приношу, а его нет уже…
Или, говорит:
- А что сегодня газеты пишут, а? А сходи-ка за газеткой.
Ну, пока я туда-сюда, Соломона опять уже на лавочке нет. Я его, конечно, быстро нахожу. Я уже все места знаю, куда он пойти может. А он меня увидит, и давай смеяться! Как ребёнок, право слово.
У нас с Соломоном хорошие отношения, он меня понимает. Только он иногда глупости всякие делает, и мне приходится давать ему тумаков. Я не со зла это делаю. Просто Соломон, когда увлекается чем-то, начинает волноваться. А я не люблю, когда он волнуется.

Вот идёт тётя Сима. У тёти Симы огромная семья, прямо-таки огромная! Они все живут за границей и каждый день шлют письма. Иногда по нескольку писем в день. И тётя Сима нам всегда их пересказывает. Я знаю, сколько у неё внуков, как зовут невесток, где работают сыновья… Тётя Сима собирается поехать к ним к Рождеству.
К Рождеству-то у неё должно получиться. Она уже два раза собиралась в этом году, но всё дела какие-то неотложные. Я иногда обнимаю её и по руке глажу, чтоб она не волновалась. Ей сразу легче, сразу мне письмо последнее рассказывает.

А вот Шулимов с Николаем Петровичем в шахматы играют. Петрович у нас чемпион по шахматам. Его, вообще, никто обыграть не может. Поэтому с ним никто и не играет. Только Ваня Шулимов.
Шулимов в шахматы не умеет. Зато он очень любит печёные яблоки. Петрович его прикармливает, как собачонку. Его, вообще, легко прикормить. Ваня послушный. Он худой, как глист, а съесть может слона!
(Соломон, когда слышит про слона, начинает громко смеяться).
Николаю Петровичу никто и не нужен, чтобы в шахматы играть. Он сам прекрасно справляется. Ему зритель нужен. Почитатель. Фанат. Иначе он волнуется очень.
А мне это не нравится.
Нам уже порядком наскучило смотреть на эти шахматы. Вот я и придумала подружить их с Шулимовым. Ване яблоки никогда не наскучат.
- Шах и мат! – победоносно выкрикивает Петрович.
Ваня аплодирует.

А это Лизонька. Наша принцесска. Лизоньке десять лет. У неё розовые носочки, огромные банты в косичках и губки подведены красным карандашом. За карандаш её ругают, но она всё равно втайне подрисовывает. Лизонька говорит тонким голоском и смешно надувает губки, когда над ней смеются. Мы уже давно не смеёмся.
Только вот Соломон. Дурачок такой.
Я смотрю на него строго и качаю головой. Мол, не надо смеяться над Лизонькой. Она очень расстраивается, даже разволноваться может.
- Хорошо! - говорит Соломон и заливается смехом.
Мы Лизоньке всегда отдаём фантики от конфет, ленточки цветные, открытки, если кому присылают. Она так радуется всегда…

Вот у фонтанчика моет руки Профессор. Это его Соломон так назвал. Профессор ужасно умный, преподавал в институте, докторскую писал. Но не дописал, вроде, ушёл из института.
Его лучше не трогать. Он от этого волнуется и долго моет руки.
Он всё время моет руки. Когда кончается мыло, он ворует хлорку у нашей уборщицы.
У него кожа на руках вся шелушиться, покраснела. Иногда прямо до язвочек воспаляется. А накладывать мазь бесполезно. Он тут же идёт мыть руки с мылом.
Вот такой чудак.
Говорят, он и по ночам встаёт руки мыть. Не знаю, не видела, я сплю со снотворным.
Зато нам с Соломоном он помогает разгадывать кроссворды. Ну очень умный!


А вот вышел на крыльцо наш Главный - Самуил Карпович. И ещё дама с высокой причёской. Наверное, его новая помощница, потому что тоже в халате.
Пойду поближе, послушаю.

Самуил Карпович приобнимает даму за талию и рассказывает:
- Ну вот, Светочка Михална. Вот такой фронт работ, как видите:
… Вон там за лавочкой спрятался Соломон. Если не можете его найти, спросите у Гертруды. Он у нас безобидный. Смеётся много. Но это проходит. А если нет, Вы знаете, что делать.
… Вот это Сима Прокофьевна. У неё оба сына погибли в автокатастрофе. А больше нет никого. Ну, вот она и здесь теперь. Всё письма сочиняет…
… Николай Петрович, шахматист. Полный отрыв от реальности. Кроме шахмат ничего не воспринимает. Жена его навещает. Подумываем выписать его на домашний режим с наблюдением.
… Иван Шулимов. Перешёл к нам из интерната для неполноценных детей. Послушный очень, не проблемный. Лечить не лечим, так, присматриваем.
… Вон там Лиза рисует что-то, видите, которая в бантах? Лизе сорок девять. Она воспринимает себя неполовозрелым ребёнком. Довольно типичный случай.
… «Профессор» у фонтанчика - на самом деле Корнилов Игорь Геннадьевич. Слышали? Да-да, тот самый. Редкая разновидность осознанной рипофобии. Он сам всё понимает. Кстати, можете с ним консультироваться по многим вопросам. Очень толковый… Жалко прямо.
… А вот это, собственно, Рут… Подождите минутку, Светочка Михална, сейчас мы продолжим…

- Друзья мои, попрошу всех возвращаться в корпус! Прогулка закончена! – Самуил Карпович смотрит на меня доброжелательно. – Гертруда, тебя это тоже касается.
- Ха-ха! Гертруда! – Соломон заливается смехом и тянет меня за рукав.
Мы идём по длинному коридору…
Я и так знаю, что Главный сейчас расскажет Светочке. Что я, якобы, выбросила младшего брата из окна. Что я уже много лет не разговариваю. Что у меня немотивированные приступы агрессии… А я просто не люблю, когда кто-то сильно волнуется…
Мама вот тоже сильно волновалась… А я же хотела, как лучше… Написали – сердце… Зато всем теперь хорошо. Все спокойны.
Потому что не надо волноваться. Не надо...

Когда вернётся отец, я буду стоять в углу. В большой комнате, между окном и сервантом.
Я ни в чём не провинилась, просто иногда я стою в углу. Так надо.
В последнее время у отца на работе неприятности. Он придёт злой и раздражённый. И если я стою в углу, он начнёт меня воспитывать. А это как-то повышает его самооценку. Да и вообще, разряжает обстановку.
- Рут, ты знаешь, кто у тебя отец? – говорит он. – Ты знаешь, с какими людьми я общаюсь?.. Ты должна быть достойна, Рут. В твои годы я был гораздо серьёзнее…

Мать с отцом мало разговаривают. Так только, по бытовым вопросам. Это длится уже года четыре. С тех самых пор, как отец чуть не ушёл от нас. Тогда приехали обе бабушки и оба деда. Был большой семейный совет и большой домашний скандал. Тогда слёг дедушка и вскоре умер. А его жена, моя бабушка, сказала, что больше знать своего сына не хочет, и перестала к нам приезжать.
Так у меня осталась только одна бабушка и один дед. А у отца, вообще, никого.
Я его жалею, но иногда думаю, что может, лучше бы он ушёл тогда…

Отец всегда хотел сына. Наверное, у меня была возможность родиться мальчиком, но я ею не воспользовалась. Зато воспользовался Микки. Вон он лежит в своей люльке, мычит и пускает слюни. Микки славный, он улыбается, когда я беру его на руки.
Мне восемь лет, а Микки в два раза меньше. Он не ходит и совсем не разговаривает. Но когда я читаю ему книгу, он перестаёт мычать и смотрит на моё лицо, как будто всё понимает.
Я очень похожа на отца, а Микки очень похож на меня. Но отец отказывается считать его своим сыном.

Однажды мне снилось, что я – это Микки. Я лежала в его люльке, словно в лодке. И лодка была пришвартована у наших окон вместо балкона. Её чуть покачивало, и это наполняло меня спокойствием и какой-то нежной радостью. Я лежала на дне лодки и думала о том, что хорошо бы ещё хоть иногда приподняться и посмотреть, как играют дети во дворе.
С тех пор я иногда подношу Микки к окну. Он тяжёлый, и раньше мама меня ругала. Но я расту очень быстро, и каждый раз мама волнуется всё меньше и меньше.
Теперь я могу гулять с коляской одна. Но недалеко, чтобы нас было видно из окна.
Когда лифт не работает, Микки остаётся дома. Маме нельзя поднимать тяжёлое, а я ещё не могу снести коляску с седьмого этажа. Но это бывает редко.

- Ну зачем ты опять стоишь в углу, Рут? – спрашивает мама.
- Я тут думаю, - отвечаю я.
- Почему желание подумать приходит к тебе как раз к возвращению отца?
Мама ревнует меня к отцу. Ей кажется, что я люблю его больше. И если я сейчас скажу что-нибудь неосторожно, она опять начнёт плакать. Поэтому я молчу.
Мама ждёт ещё минутку и идёт на кухню. Я слышу, как она нарочито громко гремит кастрюлями и хлопает дверцами шкафчиков.
Микки в люльке начинает беспокоиться и мычит громче. Я беру его на руки, и он мне улыбается.
Я открываю окно и кладу Микки в пришвартованную там лодку. Потом с силой отталкиваю лодку от стены, и она плывёт, покачиваясь, всё быстрее и быстрее.

Когда вернётся отец, я буду стоять в углу. В большой комнате, между окном и сервантом.
Я ни в чём не провинилась, просто иногда я стою в углу. Так надо…

К нему выходит Рахиль… Она бледна и волоока. Она опускает ресницы и улыбается одними кончиками пальцев.
У Рахили лёгкие шаги и тяжёлые косы. Она прекрасна, как удар под дых.
Она кладёт ладонь ему на затылок, и он чувствует слабость в коленях и огонь в чреслах.
Он ничего не спрашивает, но обо всём догадывается.
Есть слова, которые мы никогда-никогда-никогда…
Влюблённость – острый короткий клинок. Он входит на «ах» по самую рукоять… не смертельно. Влюблённость – временный недуг… как ангина, как сезонный насморк.
А любовь… Любовь - это когда ты держишь ствол у виска и постоянно кричишь: «Я готов!»
Рахиль не умерла. Рахиль просто не может выйти из дома.

Дина сидит на бортике песочницы, аккуратно сложив руки на коленках, и смотрит, как остальные возятся в песке. Остальные – это Динин младший брат Суслик, Юрка из второго подъезда, Ленка-пенка и новый мальчик в зелёной панамке. Мальчика Дина видит тут впервые. Он методично раскапывает совком яму в углу песочницы и тихонько повторяет:
- Ярка не ярка, баран не баран, тут крест, тут крест, а тут чтобы черт не влез. Ярка не ярка, баран не баран, тут крест, тут крест, а тут чтобы черт не влез…
Раннее утро. Двор почти пустой.
Суслику три года, и зовут его Сулим. Это так отчим придумал - так его командира в армии звали. Но мама и Дина называют его Суслик. Он и похож, кстати, на зверька - с выступающими верхними зубами и лопоухой головой на тонкой шее. Суслик насыпает песок в кузов маленького жёлтого грузовичка, везёт его к другому бортику песочницы и там высыпает.

Юрка старше всех - уже ходит в школу. Но сегодня воскресенье, ему скучно и пока нечем заняться. Поэтому Юрка роет тоннель и строит подземный гараж. Ему очень не нравится новый мальчик в панамке, но на лавочке сидит мама мальчика. Она читает книгу и время от времени поглядывает на песочницу. А то бы Юрка ему навалял уже. И Ленке бы навалял.
Ленка-пенка заливается соловьём. С ней во дворе почти никто не дружит - она ябеда и вруша. Ленке шесть лет, она живёт с бабушкой, вечно ходит в штопаных колготках, мучит дворовых кошек и ворует чужие игрушки.
Но новый мальчик ничего этого не знает. Он роет яму и слушает Ленкину историю о том, что её родители, на самом деле, король и королева в далёкой стране, и скоро они приедут и заберут Ленку во дворец. Там у неё будет свой настоящий трон, много платьев и прислуга. И если мальчик будет с ней дружить, то она когда-нибудь пригласит его в гости и даст посидеть на троне, а может даже примерить корону из настоящего золота.

- А тебя как зовут? – спрашивает Ленка.
- Его зовут Кирилл, - отвечает за мальчика мама.
- А сколько тебе лет? – спрашивает Ленка.
- Ему пять с половиной, - опять говорит мама.
- А он у вас, что ли, глухой? – Ленка смеётся.
- Дура! – говорит Дина.
Она берёт Сулима за руку и тащит из песочницы. Сулим слабо упирается и пытается на ходу загрести кузовом побольше песка.
Кирилл с интересом смотрит на Дину из-под панамы. Потом поднимается, отряхивает песок со штанов и идёт за ней.
- Кирюша, ты куда? – спрашивает мама.
Мальчик не оборачивается. Мама вздыхает, закрывает книжку и идёт следом.
Ленка всем показывает язык, получает щелбан от Юрки и бежит домой с криком:
- Я сейчас бабушке расскажу!
Юрка какое-то время продолжает рыть тоннель. Через часик можно уже будет зайти за кем-нибудь из приятелей. Можно будет погонять в футбол или в «казаки-разбойники», или навалять кому-нибудь…

( читать дальше )

Мы живём на пригорке, который утопает в зелени буковых деревьев, и ещё других, с такими фигурными листиками, всё время забываю название. Если выглянуть из окна, то видно много неба, крашеный заборчик, маленькую голубятню и верхушки крыш, покрытых гевронской черепицей. Наша крыша издалека выглядит точно так же. Черепицу возит из Геврона старик Йегван. Уговорить его легко, а найти трудно. Отец караулил Йегвана несколько месяцев. Зато теперь – красота! Ну сами поглядите.
Если выйти за дверь и спуститься на пару ступенек, аккуратно выложенных цветными кирпичиками, то попадаешь сразу в город. Ну, не прямо вот сразу, сперва надо выйти за калитку. Сделать это не так просто. Калитка тяжёлая и упрямая. Если тебе в город не очень-то надо, то ты ни в жизнь её не откроешь, хоть через забор лезь. А за забором - ежевичные кусты, все ноги исцарапаешь.
У нас весь город такой – упрямый и изменчивый, как калейдоскоп. Город не город, а городок, городишко даже. Из конца в конец пешком - минут пятнадцать, а бегом – так и до вечера не управиться. Тут нет ни фонарей, ни указателей, да и улиц как таковых нет. Вот она, вроде бы, есть, ровненькая, уложенная гладкой серенькой брусчаткой, с аккуратными палисадниками по обе стороны. А чуть зазевался, глядь – стоишь на площади, и брызги от фонтана пылью оседают на щеке. Чудеса, да и только. Впрочем, тут такому никто не удивляется, у нас это в порядке вещей.
Бывает, выйдешь утром в булочную, а попадёшь в коморку к сапожнику Стурле. Вот и славно, заберёшь отцовские туфли, подбитые новенькой тугой резиной. Стурле заулыбается, всплеснёт руками:
- Да кто же ты у нас будешь? Да неужто внучка моряка Ёвина? Да когда же ты так подрасти успела? Дай-ка вспомню, как тебя зовут…
- Сулья, - говоришь и улыбаешься.

Трамонтан - (от лат. trans-montes ) – свежий, но холодный северный ветер, типа боры и мистреля, сопровождающийся хорошей погодой. Над пологими берегами приобретает черты фена. Иногда достигает силы бури.

Городок наш называется Фруйен, и фруйенцы – очень улыбчивый народ. Они просыпаются с улыбкой и с улыбкой засыпают. Они улыбаются, читая утренние газеты, запуская в небо голубей, расчёсывая детишкам непослушные кудри. Даже ругаются они улыбаясь.
Наш город облюбован ветрами. Они чувствуют себя здесь хозяевами и носятся вдоль стен и заборов туда-сюда, забираются во все щели, заглядывают в дома, воруют бельё с верёвок, обрывают листья, свистят, поют, воют. Фруйенцы знают их все по именам. И если в городе совсем тихо – ждать беды. Но совсем тихо, к счастью, не бывает. Поэтому всегда есть работа флюгерам и дворникам.
День тут начинается поздно, а заканчивается рано. И все всё успевают.
Наверное, я одна в городе просыпаюсь в пять часов утра. И только когда сплю в родительской комнате, то позже. Всё потому, что мои окна выходят на восток, и мне первой солнце забирается под ресницы. А зашторивать окна у нас не принято. Я сладко потягиваюсь и достаю из-под подушки книгу (я даже сплю плохо, когда под подушкой книги никакой нет). И вся моя комната, и вся улица, и весь Фруйен пропадают куда-то в два счёта. И пока солнце не поднимется достаточно высоко, чтобы разбудить молочницу с её настырным колокольчиком, я путешествую по дальним странам - то бесстрашным корсаром, то благородным рыцарем, то капризной принцессой, то уличной танцовщицей… И ничего прекрасней этого на свете не бывает.
- Давай сошьём для Сульи занавески, - говорит отец. – Пусть поспит подольше.
Но мама отвечает, что света должно быть много. И это правильно, я считаю. А глазеть на нас всё равно некому, наш домик выше всех на пригорке. По вечерам из моего окна мне лучше других видно звёзды, особенно вон ту, яркую. Дедушка говорил, что её зовут Сириус из созвездия Псов. Для моряков это очень важная звезда.
Иногда мне жаль, что я разучилась спать днём, ведь именно днём мне снилось море… море, которого я никогда не видела…

( читать дальше )

В том прошлом, которое я прекрасно помню, осталось так много людей, с которыми мне хотелось бы поговорить теперь, когда я совсем взрослая девочка.
В том прошлом мне ещё не нужно их оплакивать и целовать в лоб, зажигать свечи и красить оградку…

...Там бабушка в очках чистит картошку, улыбается, вытирает руки о фартук, чтобы заплести мне косичку…
...Там дед ругает меня за сбитые коленки, а ночью пьяный играет на трубе и стучит ногой в пол, отбивая ритм…
...Там мамины младшие сёстры никак не поделят новую юбку и бегут к бабушке жаловаться друг на дружку…
...Там отец закрылся в ванной и колдует над фотографиями, окуная их то в проявитель, то в фиксаж…
...Там дядя Лёва примеряет новые остроносые штиблеты и поёт раскатисто: «Где же ты, моя Сулико»…
...Там братик Андрейка деловито объезжает двор на трёхколёсном велосипеде, и рыжая Боба носится за ним, заливаясь радостным лаем…

Иногда во сне я звоню в прошлое и долго слушаю короткие гудки.
В прошлом теперь всё время занято.
Значит, есть надежда, что там ещё кто-нибудь жив…

Занавес опущен, партер опустел, на балконах погас свет…
Принцесса сняла шуршащий парик вместе с короной, с облегчением скинула туфельки и закурила...
Мальчик-паж смыл грим и снова стал маленькой хрупкой женщиной с уставшим лицом...
Дровосек сдал топор в реквизит и наливается коньяком в буфете...
А добрая фея едет домой на троллейбусе, грустно глядя в окно...
И только для зрителей они всё ещё проживают свою сказку, легко и красиво... как и подобает положительным героям.

- Вы тоже в первый раз? – спросила Рита.
- Нет, не в первый, - ответил мужчина и поспешно спрятал руки в карманы.
Очередь двигалась медленно, но не настолько, чтобы Риту это раздражало. Хотя она, вообще-то, не любила ждать, и очередей не любила.
- Я так волнуюсь, - сказала Рита. – А как там всё… ну, это… ведь не очень страшно?
- Не очень, - ответил мужчина и внимательно на неё посмотрел.
Рита смутилась и почему-то начала оправдываться:
- Понимаете, мне это сейчас очень нужно. Я бы никогда… просто, понимаете…
- Не надо мне ничего объяснять, - остановил её мужчина и раздражённо махнул рукой. – Это не моё дело.
Рита отметила, что он был в перчатках. Большинство людей в очереди были в перчатках. «Наверное, все они повторно», - подумала Рита.

Объявления теперь печатали во всех газетах. Но Рита узнала об этом ещё раньше, когда только ходили слухи, и все делились новостью друг с другом по секрету.
Рите рассказала Оленька - соседка по лестничной площадке. Она говорила, что в больших городах это практикуется уже вовсю, что она пока не пробовала, но отзывы самые лучшие, и вообще, здорово, что теперь такое возможно.
Объявление было напечатано большими буквами на первой странице:

«Коммерческая фирма «Сансара» предлагает вам пережить лучшие моменты вашего прошлого. Качество, безопасность и конфиденциальность гарантируем. Подробности при собеседовании. Несовершеннолетним не обращаться».

Далее указывался адрес фирмы, телефонов не было.
- Я же вижу, как ты убиваешься, - говорила Оленька, сидя у Риты на кухне. – Любовь зла! И Артур твой козёл, конечно! Но если ты так уж по нему сохнешь, то можешь попробовать.
- Я не знаю, - отвечала Рита. – Мне кажется, должна быть какая-то серьёзная причина, чтоб на такое идти. А вдруг можно только один раз? А я его вот так использую. А жизнь длинная. Вдруг ещё пригодится, вдруг необходимость будет?
- А ты сходи и всё разузнай, - говорила Оленька. – Может, у них там так дорого, что нам и не по карману…Ну хочешь, я с тобой схожу?

( ещё много букв )

Я до сих пор не знаю, кем буду, когда вырасту...

(кликнуть на картинку, чтобы увеличить)

Когда отношения переходят в фазу «так себе», это ещё не приговор вовсе. Это этап трезвого взгляда на вещи. Дорожка от начала «любви» до «родства» иногда бывает очень длинной. И «так себе» - именно та первая станция, на которой можно сойти, отделавшись малой кровью.
Эта станция не то чтобы была облюбована мной, но обычно душевных средств у меня хватало на билет только до этого пункта.

Иногда случалось, что я прямо на ходу перепрыгивала в другой состав, идущий в совершенно новом направлении, таким образом, избавляя себя от изнурительных разборок в тамбуре, от одинокого сидения на вокзале… избавляя себя от ожидания «моего» поезда, который, неизвестно, придёт ли, а если придёт, то неизвестно, когда.
Возможно, это какая-то разновидность контрафобии, когда мне хорошо в дороге, но страх в конце концов разбиться делает долгие путешествия невыносимыми.

Когда я уходила от Серого, он жутко страдал. Странная вещь - когда один уходит, в другом вдруг просыпаются какие-то увядшие давно чувства. Ревность, уязвлённое самолюбии, обида и страх разрыва – дают смесь, по силе эмоций превосходящую страсть влюблённости. Многие на этом ломаются и, то ли от чувства вины, то ли от жалости, остаются, чтобы «начать всё сначала».
Но остаются только в том случае, если ещё не перекомпостирован билет на другой поезд… если новый состав не манит уютным купе с чистенькой постелью, вагоном-рестораном и неизвестным пока расписанием движения.

Я пыталась вести с Серым здравомыслящие беседы, взвешивая все «за» и «против», приводя аргументы. Я говорила, что моё решение может быть ошибочным, но надо это проверить. Я малодушно врала, что, мол, всякое бывает, и люди порой снова сходятся, спустя пять лет, а то и десять… Я взывала к его уму, а он к моему сердцу, и мы были совершенно глухи друг к другу.

Мы с ним встретились через пять лет. А потом – через десять. Все, что мы почувствовали – это ироничное любопытство и мелкие уколы больного честолюбия.
У него между строк слышалось: «Видишь, я не тряпка, я сумел и без тебя, я ещё чего-то стою…»
А у меня между строк: «Видишь, в целом у меня всё в порядке, и результат не важен, главное - я ни о чём не жалею…»
Наши железнодорожные полотна иногда пересекаются и мы машем друг другу из окон с удивлением читая названия пунктов на вагонах.
На узловых станциях я встречаю других, некогда любимых попутчиков, и мы, наскоро прикуривая на перронах, с упоением рассказываем друг другу о вокзалах, где нас якобы ждут и помнят, о дальних городах, где у нас всё сложилось так, как мы мечтали.

Я еду… Долго-долго… Мой состав идёт куда-то на крайний север.
Ни одной станции в пути, ни одного встречного поезда.
У меня достаточно чая и сахара, и целый чемоданчик пожелтевших просроченных билетов на все направления.
Я еду… Времена года сменяются за окном, как проштампованные простыни в купе.
Это скорый поезд. С него не сойти. Его колёса стучат на стыках точно в такт моему сердцу.
И если, в конце концов, он сойдёт где-нибудь с рельс и разобьётся, то и чёрт с ним!..



(фото - Kassandra)

Бывает вот так. Звонит мне, к примеру, бывший и говорит:
- Слушай, у тебя там книжка моя должна быть (такая-то и такая-то)… Тебе не нужна уже?
- Нет у меня такой книжки, - говорю.
- Ну как же нет? – удивляется. – Помнишь, мы с тобой ходили в кино на Хофмана, а потом я купил книжку, и ты взяла почитать.
- Ну теперь точно понятно, что книжки у меня нет! – говорю я. - Мы никогда с тобой на Хофмана не ходили. Ты меня с кем-то перепутал.
…А потом проходит какое-то время, и я обнаруживаю книжку у себя на полке. Понимаете? И подозреваю, что на Хофмана ходила тоже…
И пребываю в жутком удивлении и замешательстве. Шутка ли, целые куски времени выпадают из памяти!
Или ещё вот как бывает. Хочу вспомнить, с кем связано определённое событие, а не получается. Потом, наконец, вспоминаю какого-то человека, спрашиваю у него, а он говорит, мол, нет, это был не я.

Да ладно, события – что? События – короткие промежутки времени. Бывает, целые годы - словно плёнкой покрыты.
Я тут пыталась вспомнить, как мы жили с первым мужем.
И, представляете, не помню. Ну вот не помню и всё!
Нет, факты, конечно, помню всякие. А эмоционально не помню совсем.
А это, выходит, самое главное – эмоциональная память. Это объясняет, почему мы так выборочно помним эпизоды детства. Всё, что было окрашено яркими эмоциями, запало в душу, записалось на плёнку, как видео.
А где эмоций не было – это как… ну вот, когда фильм смотришь, и вдруг изображение пропало. Слушаешь-слушаешь, а потом выключаешь. Ну потому что не трогает уже так…
То же самое и с отношениями. Про каких-то мужчин я помню только факты. Независимо от длительности отношений. Ну, было и было. То есть, ничего не помню.
А иной вымотает тебе всю душу, высосет из тебя все соки, расковыряет тебе всё сердце… а ты каждый день с ним потом помнишь, каждый поворот его головы, каждую свою слезу… да что там говорить!

Не потому ли и любовью мы часто называем не то, где тихо и спокойно, и ровно… а то, где голову сносит от эмоций? И чем сильнее нас корёжит и швыряет из стороны в сторону, тем вернее потом помнится.
И что-то в этом есть неправильное. Потому что все нас учат, мол, нельзя давать волю эмоциям,
мол, трезвой должна быть голова. А я совершенно вот не умею. Совершенно...


(фото - E.Kozhevnikov)

До определённого возраста пластилин был мне не интересен (ну от него же руки грязные и липнут!)… Конечно, в младших классах приходилось носить его в школу на урок рисования. Но как-то коротко и не всерьёз.
Извините, если вы были обо мне лучшего мнения.

Моя тайная любовь - польский мальчик Марек – перевернул моё представление о пластилине. А надо сказать, я была уже довольно взрослой барышней о двенадцати годах. Марек гостил у нас несколько недель вместе