March 1st, 2006

анфас

(no subject)

Меня редко хвалили в детстве. Не то, чтобы ругали взамен, нет. Просто никому не было дела.
Лет до 8-ми я часто уходила из дома, с какими-то ребятишками или одна, уходила и терялась во времени совершенно. Я и сейчас не помню, где бывала и чьей жизнью жила, но возвращалась в себя в неизвестном месте, когда на улице было темно, и моя бабушка с кучкой старших ребят из соседних дворов прочесывали район в поисках пропавшей меня. Даже тогда меня не ругали. Бабушка брала меня за руку и вела домой. Ну, так, словно она потеряла очки ( хотя нет, из-за очков она волновалась и расстраивалась жутко), скорее, как вчерашнюю газету, где была любопытная статья, прочитанная уже, но пусть будет, вдруг пригодиться, пусть вот тут на кучке полежит, где все газеты, чтобы сразу найти, если надо.

Я не любила ходить с бабушкой за руку. Руки у нее были всегда теплые и словно распаренные от бесконечной возни с посудой, со стиркой, с чем-то вечно кипящим в кастрюлях на плите. И когда по голове меня гладила, я не любила. "Ты не повинна ходзиць так далеко, дзецко", - говорила она по-польски и отворачивалась к окну.
Я думаю, она любила меня, той странной сдержанной любовью, которой любят учителя своих лучших учеников.

Когда изредка к гастроному на углу нашей улицы подъезжала машина с такой большой цистерной и надписью "живая рыба", бабушка всегда покупала нескольких карпов. И потом мы долго шли к маленькому озеру возле хладокомбината, где выпускали их в воду, и мне покупали мороженное на палочке.
И еще бабушка выносила из моей комнаты пауков ( которые неизвестно откуда вечно брались), аккуратно, в тряпочке, на траву. Подозреваю, что ко всякой живности она питала более теплые и искренние чувства, чем к людям.

Я совсем не плакала, ни на похоронах, ни позже (да и до того я почему-то не могла при ней плакать). Но каждый раз, когда я вспоминаю о бабушке, становиться больно более всего от одной мысли - она никогда не видела моря...ни разу...