June 19th, 2006

анфас

(no subject)

Всё могло быть иначе тогда, в самом начале. Во всяком случае, всё могло бы быть. Или хоть что-нибудь. Тогда, лет 15-20 назад... Потом-то случались юноши ясноглазые, с гитарами да флейтами, талантливые и не очень, невинные и не совсем...
Но он... он был из эльфов, невесом и летуч. Я помню ту слабость вдоль колен и дрожь в уголках губ, совершенно неконтролируемую, когда он пел. Рядом с ним неизменно присутствовала какая-нибудь юная особа хипповского вида, с восхищенными глазами и кучей всяких фенечек на шее и запястьях. Я была слишком не к месту, не к телу, не ко времени. Я вообще не понимала, как можно касаться его, хлопнуть по плечу, к примеру, даже поцеловать... Это - словно хрупкая конструкция из стрекозьих крыльев и волшебства.
За всю жизнь мне встречались такие трижды. Они удивительно походили друг на друга при полной своей непохожести. Невысокого роста, с красивыми живыми руками, тонким лицом, узким мальчишеским тазом, мягкой походкой и, мама моя, с такими глазами!..
Я каждый раз теряла голову и опору! Как только они исчезали из поля зрения - наваждение тут же проходило.
Я встречала таких трижды, но он... он был самым удивительным. Была ли я влюблена? Говорю же, я благоговела! Я не понимала, как это можно любить. У меня просто отрастали крылья во всех местах. Потом, спустя время, я поняла. И не только это.
А время сводило нас то там, то сям. То с кем-то был он, то с кем-то я. Можно привыкнуть к несовпаденью, особенно, если принимать его, как данность.
Я вспоминала его редко. И не мучалась никогда. Он был каким-то небожителем, а присвоить такое - тщетно и мечтать. Чего же тут мучаться?
Мы мало говорили. Мы чаще пели и слушали. Потом разъезжались по разным городам... И вот он сидит и пьет свой утренний зеленый чай. В неком городе N его ждет законная она, в другом меня - почти законный он. И я понимаю вдруг, что всё могло быть иначе тогда, в самом начале. И даже вот прямо сейчас могло бы. Просто один огромный рывок изо всех сил, как делала уже не однажды! Просто еще раз пусть всё летит в тар-тарары!.. И понимаю, что сил на этот рывок уже нет. И времени нет. А благоразумие и опыт есть.
И я просто касаюсь его руки. Впервые. И от ее прохладной невесомости внутри взрываются все поезда, рвутся полотна закатов, падают телеграфные столбы в щепки!.. Я касаюсь его руки и понимаю, что пальцы мои обнимают пустоту, лишь воздух, лишь место, вокруг которого вьются невидимые почти лепестки стрекозьих крыльев, и ветер играет на них щемящую мелодию, осторожно перебирая узорные прожилки...