September 10th, 2007

анфас

(no subject)

Он говорил, что многие вещи с ним происходят впервые, что со мной всё не так, как с другими, что раньше девушки никогда не дарили ему цветов, что он ни с кем не целовался на крыше, что не пил из одного бокала, не носил никого на руках. Может быть, он всё врал. Хотя, сейчас это не имеет значенья. Тогда я верила ему бесконечно. Я чувствовала себя избранной, исключительной. Он, как никто, умел дать это почувствовать. И ведь ничего особенного не делал… какие-то примитивные ходы – подарить мне новое имя, сказать мне то, что хочу услышать…
Он не был мальчиком моего круга. Он вообще был вне всякого круга – ни компании, ни друзей. По-моему, он вообще ни с кем близко не сходился. Я принимала это на счёт его богатого внутреннего мира, той целостности, которая самодостаточна. Он казался очень сильным, упрямым, независимым. У него была своя теория по поводу всего практически. Такой, знаете, одинокий волк. Меня это страшно восхищало. Я любила его, господи, как я его любила!
Я думала тогда, что это какая-то особая смелость, не испытывать необходимость в людях. И это ещё больше выделяло меня из всех, потому что во мне он, похоже, нуждался. Казалось, что он видит людей насквозь. Он обладал невероятно гибким изворотливым умом и какой-то женской интуицией.
Однажды поздно ночью он провожал меня домой и к нам пристали двое каких-то подвыпивших молодчиков. Я была с гитарой, и они хотели её отобрать. Нас никто не собирался бить или ещё что-то в этом роде. Они просто ржали и говорили: «Сейчас мы вам устроим струнный концерт!» - и обращаясь к моему кавалеру: «Ну-ка, быстро дал гитару!» И тут случилось странное. Мой мальчик, смелый и уверенный, присел на корточки, закрыл голову руками и заскулил: «Только не по лицу… только не по лицу…»
Его пнули ногой, он упал на бок. Пацаны ещё немного посмеялись и ушли.
Потом он мне всё объяснил, что это был такой психологический ход, что ход этот сработал: «Ты же сама видела, что сработал!» - и прочёл целую лекцию по технике безопасности общения и защиты в непредвиденных ситуациях… Но я уже знала – он трус! И это не требовало никаких доказательств. Хотя цепь последующих событий лишь укрепила меня в этой мысли. Тогда мне стало понятно, что трусость наделяет человека особыми качествами. Он становится очень внимательным, учится видеть в людях скрытые намеренья, угадывать их предполагаемые реакции, он становится хитрым и изворотливым. Так каждая жертва пытается стать умнее и осторожнее хищника.
Но я любила его. И долго еще пыталась уговорить себя и оправдать его. Самым болезненным было не его внезапное превращение (по сути, он ведь не изменился), а коррекция его образа внутри моей личной иллюзии, созданной по моему же образу и подобию. И расстаться с этим было очень непросто.
Всё со временем сошло на нет. И когда я поняла, что влюблённость моя прошла, он сказал, что я струсила, что я не поняла самого главного, потому что я бездарь, что я всегда была его недостойна… и ещё много чего.
Я не держу зла – я его любила. Просто восхищение сменилось жалостью, а жалость равнодушием, а это не самая лучшая приправа к возможности «остаться друзьями». Он стал избегать меня. Потом я узнала, что он примкнул то ли к баптистам, то ли к иеговистам. Возможно, там у него меньше поводов бояться и нет необходимости быть смелым, я не знаю…
Говорят, смелые долго не живут. Но трусы не живут вовсе.