November 20th, 2007

анфас

(no subject)

Была как стебель, упрямый, тоненький.
Его в два счёта в руке сломать.
Была как новая колоколенка,
По срубу свежая – век стоять.

За океаны меня выманивай,
Зови за дальние города,
А корешок - хоть не цепкий, маленький -
А глянь, не выдернешь никуда.

Растила музыку из одуванчиков,
Башкою билась в колокола,
Любила мальчиков, жалела мальчиков,
И провожала их, и ждала.

Нательный крестик носила деточкой.
Носила деточку под крестом.
Вину сплетала из тонких веточек -
Никак не выпутаться потом.

Ах, мама-мамочка, руки голеньки,
Кого кормить бы из этих рук?
Стою высоко на колоколенке,
Куда ни глянь – никого вокруг.
анфас

(no subject)

Я знаю два таких случая. Их, конечно, гораздо больше, просто на моей памяти – два.

В первом – речь идёт о даме по имени Бэлла. Она приходилась какой-то родственницей моему отчиму. Видела я её лишь однажды, будучи ещё подростком. На тот момент Бэлла отшельничала уже лет десять. Отшельничество – не совсем подходящее слово. Просто в какой-то момент она перестала выходить из дому. Совсем, понимаете?
Её муж был известным в городе врачом, и эта ситуация его, конечно, немало удручала. Но он с каким-то непонятным мне смирением принимал её и даже оправдывал. Им было лет по сорок, детей у них не было. Бэлла была красивой, неглупой женщиной. Поговаривали, что у неё развилась фобия – боязнь людей и открытых пространств. Но я думаю, это была рабочая версия, чтобы её оставили в покое.
Муж привозил еду, готовил, убирал, выносил мусор, совершал все необходимые социальные ритуалы вне дома. «Понимаете, - говорил он, - Бэллочка, как ребёнок, такая беспомощная. Я не могу её оставить, у неё никого нет. А я муж, это мой крест». А Бэллочка смотрела телевизор, много курила и круглосуточно пила кофе. Гостей она не принимала и никогда не подходила к телефону.
Я много думала о причинах такого добровольного заточения. Бэлла была медиком, но в какой-то момент не захотела ничего давать миру. Возможно, не захотела. А может, у неё и не было ничего. И тогда мир потерял к ней интерес. Это продолжалось лет двадцать. А потом муж уговорил её уехать жить в Америку. Но, вопреки ожиданиям, ничего не изменилось. Это всё равно, что перевозить урну с прахом - торжественное и бессмысленное действие, как бы жестоко это ни звучало.

В другом случае речь идёт о Татьяне, которая живёт со стареющей мамой в двухкомнатной квартирке, в центре города, но общаться с этим городом не хочет. Ей чуть за сорок. Она считает себя невостребованной, неоценённой. Всё лучшее осталось в далёкой юности, и будущее не сулит ничего хорошего. Татьяна избегает всякого общения, боится встречаться с людьми из своего прошлого и прозябает почти в нищете, гордо отвергая любую помощь и участие. Она смотрит телевизор, много курит и постоянно пьёт кофе. Она мало спит и много плачет. Никому не звонит, мотивируя тем, что ей нечего сказать всем этим людям.

Я вспомнила об этих женщинах вчера, когда вдруг сказала: «Мне хотелось бы сидеть дома, никуда не ходить и никого не видеть». И это меня испугало. Потому что это никакая не осенняя депрессия, и не временная усталость. Это ростки какого-то тотального уныния, которое есть грех само по себе.
Но даже не от страха я всё думаю об этом сегодня, а от стыда. Я как-то писала уже, что стыд – это один из самых сильных стимулов, после тщеславия, любопытства и жажды власти. Вот представьте сами. Когда к вам идут гости, вы обычно пытаетесь навести какой-то порядок, хотя бы санитарную уборку. Стыдно ведь, придут люди, скажут, мол, ужас какой, паутина по углам, или ещё что-то в этом роде… Понимаете, не перед собой стыдно, перед другими. Это банальный пример, но так и со многим остальным. С собой-то можно всегда договориться.
Бомарше, что ли, писал: «Прямо с порога видно, умна ли хозяйка дома». И вот, ты ведь умна, в меру разумна, в меру талантлива. Или даже сверх меры – уж кто на что горазд. И тебе совсем не нужно, чтобы твоё представление о себе вдруг шло вразрез с представлениями других. И тогда ты начинаешь отсекать неумышленно все раздражающие элементы, вплоть до полного их отторжения. Потому что гораздо легче быть непонятой, чем недооценённой.

И весь этот механизм имеет свойство очень быстро набирать обороты. И многие пытаются выскочить из всего этого путём постоянных вылазок «на люди», путём общения, путём смены географических широт, путём искусственно заводимых романов. Некая иллюзия движения, иллюзия развития… И во всём этом ничуть не больше жизни, чем в сидении у телевизора с сигаретой и чашкой кофе.
И в какой-то момент встаёт не то чтобы вопрос какого-то выбора, а конкретно вопрос жизни и смерти. Кафка писал: "Существует точка, достигнув которой, возвращение становится невозможным». И я смотрю на себя со стороны и повторяю целый день, как мантру: «Это ещё не она… Это не моя точка… Пожалуйста, пусть ещё не она!»