December 20th, 2007

анфас

(no subject)

У меня был двоюродный брат Андрейка. Хотя, что я говорю! Не брат, дядя. Просто так в семье получилось, что моя бабушка была старше своей сестры Янки на 20 лет. И когда у моей бабушки родилась внучка (я, то есть), у Янки родился сын. И получился он мне дядей.
Андрейка был старше меня ровно на три недели. Он жил по соседству, через стенку буквально. Мы вместе играли и ходили в один детский сад. Перед какими-то праздниками (не помню, какими) в группе натирали полы мастикой и открывали окна, чтобы проветрить. Андрейка простыл сильно. И спустя какое-то очень недолгое время умер в больнице от менингита.
Нам было по четыре года. В детский сад я больше никогда не ходила.

У меня в памяти совершенно не сохранилось воспоминаний о том периоде. Я даже не знаю, как взрослым удалось оградить меня от всего. То ли меня увезли куда-то, то ли не выпускали из квартиры… Главное, я никакого чувства утраты не помню. Может, мне что-то такое красивое соврали, что я поверила безоговорочно… Я Андрейку совсем сейчас уже не помню. Без фотографии и лицо его представить не могу. Только три ярких воспоминания хранится в памяти.

Первое - как мы сидим на корточках за ёлкой, в самом углу комнаты. Под ногами провода от фонариков, осыпавшаяся хвоя, редкие стеклянные шарики (с задней стороны ёлку всегда украшали чуть небрежней). И вот мы сидим, достаём конфеты из подарочной картонной коробки. Я разворачиваю фантик, откусываю половину конфеты, а вторую отдаю Андрейке, чтоб по-честному.

Второе воспоминание – это сон. Он приснился мне в тот период, когда Андрейка был в больнице. Не буду врать, что прямо в ночь его смерти, потому что не помню наверняка. Снится мне, что кто-то стучит в дверь. Я, маленькая, в ночной рубашке, иду к двери. В руках у меня - большой фонарик. Открываю, на пороге стоит Андрейка, тоже в ночной рубашке и босиком. Я свечу на него фонариком, и под лучом света он вдруг начинает уменьшаться (помните, как Нильс в мультике, Нильс, который с гусями путешествовал). И вот он уменьшается, уменьшается, становится совсем малюсеньким и, в конце концов, совсем исчезает.
Я только много лет спустя поняла, что это сон был, а не явь.

А третье воспоминание – оно гораздо раньше. Нам года полтора-два, и нас фотографируют в парке. Наши мамы стоят рядышком и держат нас на руках. Кто фотографирует, я не помню. И Андрейка тянет ко мне ручонку. А у меня на голове шапочка вязанная, красная, с белой полосочкой по кругу, с большим красно-белым помпоном. И у неё кусачий такой мохер, и завязки под подбородком. И очень всё чешется, и сползает на глаза, и неудобно так. И Андрейка тянет ко мне ручонку, а я думаю только о том, как бы стащить эту красную вязанную шапку.
Ни времени года не помню, ни лицо Андрейкино, ни одежду, ни его голос, ни тепло руки… а вот чёртову шапку помню! Красную, сука, кусачую шапку помню, как сейчас!