March 1st, 2009

анфас

Люська, дружба, жвачка (4)

Люська стоит посреди двора, широко расставив кривенькие ножки, и ревёт во весь голос.
С одной стороны к ней бежит Дзюбина мать тётя Зоя, а с другой – Степановна, соседка.
Дзюба стоит, опершись спиной об угол сарая, и флегматично ковыряет в носу.
- Ты что ей сделал, ирод? – кричит ему мать на бегу. – Что ты ей опять сделал?
Она приседает возле Люськи и начинает осматривать её и ощупывать. Люська послушно даёт осмотреть одну руку, потом другую. При этом она не прекращает реветь на всю улицу, время от времени поворачиваясь в сторону Дзюбы и трагично выпучивая глаза.
Тётя Зоя осматривает ей голову, заглядывает в рот, щупает коленки.
- Люсенька, что? – спрашивает она, уступая место подоспевшей Степановне. – Да что ж такое?
Степановна проделывает ту же процедуру, потом легонько встряхивает Люську за плечи, от чего та начинает реветь громче и тоньше.

- Ну ты дурак, Дзюба, - говорю я шёпотом, - она же наябедничает.
- Ничего, зато запомнит!
- Она же мелкая ещё, жалко, - говорю я.
- Посмотрел бы я на тебя, Костя, если б это твоя сеструха была, - Дзюба виртуозно сплёвывает сквозь зубы. – Она меня, знаешь, как бате закладывает! А батя мне потом, знаешь, что?..
И пока все заняты ревущей Люськой мы тихонько ретируемся через забор и, нырнув между кустов крыжовника, выходим на улицу с другой стороны соседского двора.

Дзюба отряхивает штаны, пятясь от калитки, я открываю рот, чтобы сказать ему «стой!», но не успеваю, и Дзюба врезается прямо в проходящую мимо Дашку Ерохину. Вдобавок ко всему он наступает ей на ногу, и на белом Дашкином носочке остаётся грязный овальный след.
- Ой, - говорит Дзюба, и у него краснеют уши и шея.
Ему ужасно неловко, он не знает, что сказать, вдруг приседает и начинает тереть след на Дашкином носке, сперва рукой, потом рукавом. Дашка смеётся, убирает ногу и бьёт Дзюбу по голове пустым пакетом.
- Что там у вас Люська так плачет? Это же Люська плачет? – спрашивает она, кокетливо одёргивая цветастое платьице.
- Она жвачку проглотила, - говорю я. - А Дзюба сказал, что она теперь умрёт.
- Не просто жвачку! – Дзюба вдруг обретает дар речи. – А польскую жвачку, которую я у Фильки выменял на магнит!

Я знаю, что дело не в магните. Эту жвачку (страшная редкость по нашим временам) Дзюба припрятал как раз для Дашки Ерохиной.
А Люська нашла и съела.
А теперь ревёт, потому что брату верит безоговорочно, хотя и бесконечно ябедничает на него отцу.
- Что же ты её, бедную, так напугал? – спрашивает Дашка Дзюбу безо всякого сожаления в голосе и поглядывает на меня украдкой.
- Чтобы знала! – ворчит Дзюба, прослеживая Дашкин взгляд.
Ерохина закладывает за ухо непослушную прядь, но делает это очень медленно, чтобы мы успели разглядеть её новые часики – маленькие, аккуратные, на блестящем тёмно-сером ремешке.
Но я вижу не новые часы, а тонкую царапину на запястье, чуть ниже застёжки, маленькую царапину на узком Дашкином запястье, рядом с бледной голубой жилкой. И мне вдруг становится тяжело дышать, и начинает ныть где-то в животе, сладко и странно.
- Пошли, - говорит мне Дзюба и толкает меня в бок. – Чего встал? Пошли!
- Красивые часы, - говорю я, чтобы что-то сказать.
Дашка медленно подносит руку к глазам.
- Ой, уже половина второго! – говорит она с выражением. – Сейчас гастроном закроют!
Мы с Дзюбой стоим и смотрим, как Дашка Ерохина бежит вниз по улице, размахивая пустым пакетом.

Остаток дня Дзюба дуется на меня, а на все вопросы только отмахивается, чем ужасно меня злит. Я не сделал ничего плохого, но всё равно чувствую себя виноватым.
- Мне эта Ерохина ни капельки не нравится, если ты из-за этого! – оправдываюсь я. – Ну, честно!
- Меня это не интересует, - холодно отвечает Дзюба, не глядя мне в глаза.
Но я-то знаю, что интересует! Ещё как интересует! Но если я скажу об этом вслух, мы точно поссоримся.
Странная вещь: нет ничего такого, о чём мы с Дзюбой не можем разговаривать. Но когда дело касается Дашки, Дзюба ведёт себя, как дурак.
Мы сидим на ящике за гаражами и курим ворованную «беломорину».
- Ты дурак, Дзюба, - говорю я.
- Угу, - отвечает он и пытается выпустить дым колечком, - а ты, значит, умный!
- Да я не в том смысле.
- Ну и помалкивай.
- Ну и подумаешь!
- Ну и всё!

Мы молча курим, передавая друг другу папиросу.
Потом так же, молча, идём верх по улице. Какое-то время топчемся возле Дзюбиной калитки, пока из-за неё не раздаётся писклявый Люськин голосок:
- Ага, а я папке всё рассказала! И ничего я не умру! А папка тебя уже ждёт!
Люська пятится к дому, пытаясь оценить расстояние от двери до калитки и от Дзюбы до неё самой.
- Ну, я пойду, - говорю я, как бы между прочим.
- Угу, - обречённо соглашается Дзюба. – Завтра зайдёшь?
- Завтра зайду.
Мы всё стоим. Дзюба не решается войти во двор, а я не могу просто взять и уйти.
- Ты это… не расстраивайся, - говорю я, чтобы что-то сказать.
- Угу, - отвечает он, - не впервой.
- И это, слышь? – вдруг говорю я, сам себе удивляясь, - я тебе завтра жвачку достану, честно!
- Иди ты! Как? - Дзюба смотрит на меня недоверчиво и вздыхает.
- Есть пара мыслей… - вру я и хлопаю его по плечу.
- Ладно, завтра поглядим, - говорит Дзюба, и лицо его светлеет.

_______________________________
Три предыдущих эпизода - тут, тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл