June 7th, 2015

анфас

Созвучное от yettergjart

Лето располагает, вынуждает к медленности. В нём мнится немыслимым и ненужным двигаться как-то иначе, чем медленно-медленно, как мушка в застывающей янтарной смоле – да так и застыть.

Будешь двигаться иначе – ничего не рассмотришь и не почувствуешь. Ничего, кроме самого движения. Оно умеет захватывать, да, - но надобно же ещё и мир видеть. Он, в конечном счёте, куда интереснее и важнее... лето, это загустевание бытия, это сладкое всевременье, неистребимо полное памятью бесконечных каникул, - хочется смаковать, да.

Медлительный созерцатель – готовый впасть в оцепенение перед любым мгновением – во мне, разодрав, расцарапав тонкую деятельную оболочку, насильственно напылённую социумом (с таким трудом наращивалась! Да ну её теперь), дорвался наконец до самого себя и хочет быть самим собой уже неприкрыто, по полной программе, без ограничений.

Старость – прекрасное пространство для созерцания, - и да, у человека может быть потребность в старости – в точности, как в иных, столь же естественных состояниях, типа сна, еды, дыхания. Потребность в угасании, в выдохе не менее важна и настоятельна, чем потребность в росте и вдохе.

Разумеется, - или не разумеется, но тем не менее, - это не отменяет никакой тоски от убывания и однократности жизни. Не говоря уж о том, что ни смерть, ни старость, ни убывание не противоречат, на самом деле, ни прибыванию, ни росту – даже когда истончают нас до состояния прозрачных паутинок. Про смерть – сейчас – не знаю, но убывание и старость – точно формы роста.

Это особенный рост: рост убывания. Особая освобождающая аскеза: убирание себя из мира. «Оставить след» (наоставлять следов) – пустое молодое тщеславие. Сейчас всё больше хочется следы убирать.

Смерть и старость вырабатывают, выращивают себя в человеке. Они воспитывают человека к себе. Если я ещё и не воспринимаю их как драгоценные эликсиры, которым надо созреть, отстояться…, - то, по крайней мере, уже знаю возможность такого восприятия.