?

Log in

No account? Create an account
 
 
14 Март 2012 @ 02:19
Письма Кате  
письмо седьмое

Очевидные вещи, Катя, легче всего упустить из виду. Я всё ещё учусь обходиться без слов, но тишина внутри меня по-прежнему пугает, и буквы проступают на каждой плоскости, стоит лишь на мгновение потерять бдительность.
До недавнего времени мне казалось, что из меня уходит музыка, а это просто освобождалось место для тишины. Нельзя удержать ничего из того, что тебе не принадлежит. Праччет писал, что бывают моменты в жизни, когда люди должны держать, и моменты, когда они должны отпускать. Воздушные шары предназначены для обучения маленьких детей пониманию разницы.
Разница существует во всём, на что бы мы ни обратили взор, Катя. Хитрость в том, чтобы принимать её как обычный порядок вещей. Наверное, это снова к вопросу о смирении…

Это странное ощущение, когда таксист везёт тебя в аэропорт и всю дорогу рассказывает, как в детстве мечтал об игрушечной железной дороге, как однажды устроил истерику в «Детском мире», а потом дома весь вечер простоял в углу между шкафом и диваном, старательно отдирая обивку от последнего, «чтобы знали!»… А ты смотришь сквозь лобовое стекло, и думаешь, что здесь снимают какой-то другой фильм, совсем не про твою жизнь. Ты перепутала павильоны, и твою роль давно отдали кому-то другому.
Дождь заливает всё пространство, и город, лишённый перспективы, похож на декорацию. Но иногда достаточно просто завернуть за угол, Катя, просто завернуть за угол… И это касается всего.

Человек странно устроен. Он находит причины, чтобы уезжать из мест, куда смертельно хочется вернуться, сразу же, как только перрон оттолкнётся от поезда. Внутри начинает разматываться пульсирующий клубок, и когда от него остаётся только пустая катушка, тебя обступают минотавры со всех сторон. О, это вечное выяснение отношений со своими персональными ручными монстрами, Катя… По утрам выводишь их погулять в парк, под апрельское солнце, садишься на парапет и смотришь, как медленно течёт твоя жизнь. Твоя единственная, неповторимая жизнь.
Мир говорит с нами на таком количестве языков, что нужно быть полным профаном, чтобы ничего не расслышать.
Читай по губам, Катя, двигайся на ощупь, всё получится.

Иногда мне кажется, что я пишу лишь затем, чтобы увидеть, о чём я думаю. Мы мастера маскировок, мы так умеем себя обмануть иной раз, что выглядим совсем другими людьми в собственных же глазах. Столько серьёзности, столько хладнокровия… И только в темноте спален, в преддверии пугающего ночного одиночества, мы снова нежные беспомощные существа, вздрагивающие от любого постороннего шороха.
Поменьше страстей, побольше спокойствия и счастливого равнодушия, Катя. Тревоги внутри сплетены в змеиный узел, в тот самый клубок, и каждая поочередно тянет тоненький язычок, коснуться сердечной мышцы – и мы вздрагиваем от электрического толчка. Обнять друг друга, застыть в этом прыжке, в падении, в полёте - спасти, заслонить, уберечь...
Будет новое утро, Катя. Хотя бы в этом нет никаких сомнений.



письмо восьмое

Вопрос, где лучше жить, как правило, не стоит: приходится жить там, где получается. Многие вопросы, Катя, снимаются с повестки дня сами собой. Нужно перестать заострять внимание на том, что далеко впереди или позади. Пространство жизни расширяется совсем в других направлениях. И когда начинаешь постигать эту новую геометрию, то видишь, как подвергаются испытанию все твои базовые очевидности.
Жизнь уже не так сильно похожа на цветной калейдоскоп, как в детстве. Но теперь иные рисунки ты можешь складывать самостоятельно, не уповая на случай, не сетуя на производителя.
Чем дальше, тем интереснее, Катя.
Вовлечённость мира в нашу жизнь носит не столько эпизодический, сколько импульсивный характер. И никогда не знаешь, за каким занятием будешь застигнут.

Чем старше становишься, тем сложнее найти что-то такое, на что можно было бы потратить пару лет жизни. Что-то такое, что задало бы интенсивность и смысл твоему существованию. Начинаешь экономить время, словно есть какие-то занятия поважнее. Смерть всё равно опережает нас по очкам.

Что же до любви, то она вовсе не занятие, либо же занятие другого порядка…
Она, пожалуй, один из самых надёжных механизмов по сгущению реальности и, в каком-то роде, способ спасения от бессмыслия. Насколько это спасение может быть мнимым, Катя, другой вопрос.
В любом случае, любовь – ещё и вариант некой самоидентификации, поскольку внимание предельно заострено и обращено не только на другого человека (хотя это безусловно, и часто в первую очередь), но и на себя. Происходит внутренняя самонастройка, структурирование, где все системы уже тяготеют не к хаосу, но к гармонии, к космосу. И тогда кажется, что это оправдывает практически всё.

В полнолуние встретить посреди города настоящего астронома (звездочёта?) – не волшебство ли? Сквозь окуляр большого телескопа по очереди рассматривать жёлтые кольца Сатурна или пульсирующее тело Арктура, снова чувствовать себя детьми, увидевшими чудо. Потом идти мимо пляшущих фонтанов, улыбаться всю дорогу до дома, заговорщицки переглядываясь, и быть связанными новой прекрасной тайной. Почти забытое ощущение…

Странное дело, ребёнок смотрит одни и те же фильмы, раз за разом, и ему хватает. А мы думаем, что бы такого ещё посмотреть. Нам недостаёт новизны внутри нас. Мы калибруем впечатления по однажды отлаженной схеме, а она устарела, Катя, она больше не работает.
Опыт отнюдь не мешает нам повторить любую прежнюю глупость, но мешает получить от нее прежнее удовольствие. Начинаешь обращать внимание на самые простые вещи. Фокус в том, что нет ничего уникальнее простых вещей, Катя.

Если смотреть оценивающе на свою нынешнюю жизнь, можно найти массу поводов для недовольства собой, для сожалений или разочарований. С возрастом пора освоить эту тонкую и непростую науку – не смотреть оценивающе на свою нынешнюю жизнь. Соблазн всегда велик, Катя, всегда велика опасность промахнуться с ценой. А целесообразность любых претензий к миру равна нулю. В конце концов, мы не на базаре. За наше прошлое, к примеру, никто не даст ломаного гроша. Оно бесценно только для нас самих. Но и мы не можем выменять его ни на будущее, ни тем более на настоящее.
Нужно просто делать то, что должно.
Нужно просто стараться быть безупречными.
Нужно просто двигаться в сторону света.
Такого места, где все поступки последовательны, а знания чудесным образом освобождают от внутренних противоречий, где все идеалы вечны и ценности абсолютны, где любовь и красота правят миром, а все отношения прекрасны и гармоничны, где «походка - танец, а слова – псалом»… такого места, Катя, на земле не существует.
Но мы туда идём.



письмо девятое

Однажды у Жана Кокто спросили:
- Если бы ваш дом был в огне, а вы могли бы спасти только одну вещь, что бы вы выбрали?
- Я хотел бы сохранить огонь, - ответил тот.

Меня всегда восхищала вот эта неожиданность в людях. Эта их способность видеть реальность вне собственного присутствия в ней. Очень часто мы выбираем не из того, что хотим иметь, Катя, а из того, что боимся потерять.
Мы все слишком зациклены на себе. Нужно обладать какой-то особой внутренней оптикой, линзой широкого обзора, где в фокус попадает что угодно, кроме тебя самого.
Я не знаю, можно ли настроить этот механизм (эту собственную личную данность) с возрастом или с опытом. Или только взросление души способно дать такой эффект…
Мне кажется, Катя, что многие впечатления и ощущения мы получаем как бы «на вырост». Сперва это только иллюзия понимания, фантомная, едва различимая. Само понимание проступает медленно, как фотоснимок в проявителе.

Мы не способны заметить и различить, как живое в нас сменяется вечным. Как с самого детства из нас по капле уходит жизнь, и ровно так же по капле в нас входит смерть. Это и становится в результате главным внутренним опытом. Это то, чему важно и должно успеть научиться. Я много об этом думаю. Я учусь.
Люди не хотят жить вечно, Катя. Люди просто не хотят умирать. И здесь вопрос не в том, есть ли загробная жизнь на самом деле. А в том – что это решает?

Я нанизала на нитку ещё один прожитый год, ещё одну бесценную бусину. Когда-то я полагала, что мы начинаем понимать правила, когда взрослеем. На самом деле, мы понимаем только свою беспомощность перед этими правилами.
Можно либо следовать им, либо менять их, либо игнорировать. Любой из вариантов, Катя, это лишь способ занять себя чем-то экзистенциальным. Любой путь в поисках смысла – тупиковый. В его конце ты найдёшь только тот смысл, который сам туда принесёшь.
То, что мы ищем, тоже ищет нас… Нужно просто выйти на свет. Иногда на это уходит много сил и времени. Главное помнить: если проходишь через ад, не останавливайся.

Всё давно уже сказано. Не тобой. И не мне. И нет никаких оснований для повторной попытки. Весь арсенал имеющихся средств не обозначит близость выразительней, чем эта бледная прожилка под нежной мякотью кожи на внутреннем изгибе локтя. И промежуток времени, длиной в один обхват запястья, прокормит целую вечность. Выдавливая атомы из клеток, Катя, можно полжизни копить на смертоносную бомбу, которая уже взорвалась в нашем будущем. Иногда жизнь – единственный выход из создавшегося положения.
Не нужно никуда торопиться. Совершенно неважно, как медленно мы идём. До тех пор, пока мы не остановились.
Что мы думаем, что знаем и во что верим, в итоге не так уж и важно. Единственно важно – что мы делаем.
Особенно, если мы делаем это с любовью.



письмо десятое

Катя, как сложно сохранять внутренний баланс. Какие там тонкие настройки, как хрупко равновесие… Заглядываешь в себя, как боязливый хозяин на стук извне – через глазок, будто через дырочку от пули. Там ещё столько тёмных углов, Катя. Туда хочется заходить, вооружённым до зубов, но понимаешь, что даже это не даст ощущения безопасности.
Так ребёнку всё кажется страшным в тёмной комнате. Но не самой темноты он боится, а того что рождается у него в голове. Мы населяем свой мир сами, и он совершенно не тождествен любому другому. Некоторые люди тратят огромное количество энергии, Катя, чтобы просто оставаться нормальными.

Зимой темнеет, как в театре. В этой темноте снег падает – и разбивается насмерть.
До тех пор, пока не получится высветлить всё внутреннее пространство, приходится снова двигаться по приборам. Человек сам себе - и дорога и дурак. Потому что все пути бесполезны, когда ты их знаешь, но не идешь к цели.
Обязательно, но не сейчас… непременно, но не сегодня… Катя, люди лгут, полагая, что лгут другим. Проблема в том, что все мы думаем, будто у нас есть время. Время на другой шанс, время на подготовку, время на выбор, время на поиски смысла.
А жизнь – это не поиск смысла.
Жизнь – это его создание. Сейчас. Постоянно. И быть или не быть – это даже не вопрос, Катя. Это просто нерешительность.
Решать за себя иногда труднее, чем за других. А воплощать решения в жизнь – труднее вдвойне. Ибо «каждому воздастся по деяниям его». Люди простодушные вообразили, что это произойдет после смерти…

Временами чувствуешь свою уязвимость так остро, что звук падающего на пол волоска оглушает тебя.
Некоторые думают, что это так легко – быть смешным и влюблённым в 17:30 зимним вечером вторника, стоя под мокрым снегом на автобусной остановке… когда у тебя отрастают корни и крылья одновременно, и тебя разрывает от противоречивого желания – прочно стоять на земле и немедленно взмыть к небу.
Всё возможно, Катя. Но ничего не получается.
Просто потому, что долгие годы нас учили, что «ложка есть».

Когда мы были детьми, мы помнили всё, случалось оно или нет. Теперь мы забываем даже самые очевидные факты. Когда мы считали себя бессмертными, мы не жалели сил и времени на самые бесполезные занятия. Теперь мы не знаем, сколько у нас в запасе, поэтому пытаемся экономить и выбирать только самое целесообразное. Иногда я думаю, Катя, что смерть это не самое страшное в жизни. Самая большая утрата, это то, что умирает в нас, пока мы живы.

Со мной случилось ещё одно небольшое открытие. Оказывается, прошлое отпускает нас, когда становится позапрошлым. Катя, воспоминания похожи на консервацию жизни. И нужно уже научиться выгребать из памяти то, что непригодно ни для настоящего, ни для будущего. Это заблуждение, что любой опыт считается хорошим. Даже из воздушных замков стоит выбирать только те, которым ты сможешь дать хоть какой-то фундамент. Иначе твой мир наполнится миражами.
Я ещё пока не знаю, в чём смысл жизни.
Я знаю только, в чём его нет.
По-моему, это немало.

У нас опять идёт снег.
Из окон видно, как ветер качает деревья, и под фонарями на снегу прорисованы тени от веток. Отличная декорация для драмы или комедии. Ты замечала, Катя, что иногда это одно и то же кино?
Как бы там ни было, мы все встретимся в титрах к этому фильму.
И вот ещё что. Часто нам кажется, что стоит чуточку подправить ход своей жизни, чтобы всё было так, как надо. Не хватает только маленького чуда. Уже всё так, как надо, Катя.
Иногда не нужно быть волшебником. Нужно быть волшебством.



письмо одиннадцатое

Когда я возвращалась домой затемно, волоча за собой санки, в мокрых варежках и с окоченевшими пальцами ног, бабушка надевала мне толстые шерстяные носки, которые заботливо грела на печке к моему приходу. В кухне пахло котлетами и луковым печеньем, тихо играло радио, две кошки спали в кресле у окна, свернувшись инь-янем. Завтра утром с санками за ёлкой. Вечером разбирать коробки с игрушками. Потом Новый год и подарки! В шкафу уже спрятаны новенькие коньки.
Ещё верится в чудеса, но уже не очень в Деда Мороза.
За окном падает медленный снег, а впереди почти две недели каникул!
И всё вокруг твоё, всё тебе и для тебя! И эта ёлка, и снег, и Новый год, и даже тёплые шерстяные носки.
Это было счастье, Катя. Но кто тогда догадывался об этом, кто об этом думал? В нашем обиходе не было такого слова.
Счастье… Это представлялось чем-то взрослым, что с нами случится, когда мы вырастем. А детство – оно не о том.

Ровно год назад, Катя, я жила в другой реальности, в другой истории, с другими людьми, с другими мыслями и планами.
Всё изменилось в одночасье.
Словно там, наверху, переключили невидимый тумблер, и моя жизнь потекла совсем по-другому руслу.
Я не знаю, бывает ли долгое счастье, бывает ли его много? Наверное, нет.
Человеку нельзя много счастья. Мы не умеем, мы не справляемся, мы не знаем, как с ним жить. Складывается впечатление, что всё непременно должно быть тяжело, трудно и преисполнено патетики. Словно простота удешевляет важность любого момента, а дары кажутся незаслуженными и пугают отсроченной оплатой.
Это смешно, но иногда достаточно тёплых носков, достаточно просто запаха котлет из кухни, если кто-то готовит их для тебя.

Ничего не повторяется.
Другое время, другой снег, другие дары.
Катя, это так глупо и утомительно – вести себя по-взрослому: говорить умное и взвешенное, носить строгое, изучать классическое, претендовать на истинное и цельное. Это в юности хотелось казаться старше и основательней, хотелось всего сразу, торопиться, лезть из кожи, зарабатывать себе сложное лицо и трудную судьбу. Жить непременно на пределе, любить только с надрывом, выбирать исключительно необычное, оригинальное, странное.

«Из опыта я могу сделать лишь один вывод, – пишет Бакушинская, – если ваши отношения вы можете охарактеризовать словом "оригинальные", смело берите ноги в руки и валите из этих отношений. Конечно, вы так не сделаете, потому что тоже любопытные и уверенные в себе. Между тем, в свойства настоящей любви оригинальность не входит. Она благонадежна, взаимна, заботлива и даже несколько скучна…»
Скучна, Катя, скучна! О, сколько сердца надо износить, сколько выплакать слёз и извести чернил, чтобы задуматься, наконец, об этом. А задумавшись, прикинуть на себя.
Но как можно, как? Если каждый из нас – исключительный. Отношения наши – неповторимы. Чувства наши – уникальны.
Да мы скорее умрём, чем предадим свои иллюзии.

Триумфальная победа любви над смертью – это поэтическая метафора, Катя. Людям очень хочется, чтобы было так. И они наивно полагают, что сбывается всё, во что веришь.
Я верила так неистово, словно внутреннее усилие способно порушить любые причинно-следственные связи. Все безумные увлечения и сумасшедшие любови, Катя, оставляют по себе пустоту, им прямо пропорциональную. Ни одно избыточное усилие, как правило, не оправдывает себя.
И хочется уже верить во что-то простое и настоящее. В медленный снег, в зимнее солнце, в новогодние гирлянды, в скрип половиц, в утренний поцелуй, в голубей на балконе, в шерстяные носки, в любимые глаза, в запах хвои и мандарин…
Почти как в детстве.
Когда счастлив, даже не догадываясь об этом.



письмо двенадцатое

Приезжаешь в свой прекрасный бесполезный город (да, я фанат тщетной красоты, Катя), поднимаешься в квартиру, бросаешь сумку в прихожей и какое-то время силишься понять, что с тобой стало, что такое с тобой произошло, что ты вернулся не весь. Твоё сердце размотано в пульсирующую нить, длиной в железнодорожное полотно. Ты живёшь меж двух вокзалов, и у тебя больше нет дома. Странное дело, Катя, как другой человек вдруг может стать тебе безусловным уютом, пристанищем, портативной родиной…

Всегда хотелось копить и беречь самые яркие воспоминания, значимые события, особенные встречи, слова, ситуации. Так незаметно формировалась параллельная жизнь, которую живёшь потом помногу раз, потому что она идеальна – такое себе «Шоу Трумена». Многократное наслоение одних и тех же эмоций приводит к тому, что новые складывать просто некуда. Нужно учиться отказываться от прошлого в пользу настоящего, Катя, это очевидно. Всё ненаписанное, непрожитое, непридуманное ещё - оно лучше хотя бы потому, что подразумевает куда большее количество вариантов.
У меня появился новый телефон, и я удалила с сим-карты несколько десятков номеров. Про некоторые из них я, вообще, ничего не помню, и не представляю себе ситуаций, когда мне нужно будет на них позвонить.

Результаты любви таковы, Катя, что, помимо «оперативной памяти», в сухом остатке всегда остаётся кучка вещдоков. Старые фотографии, сохранённые смс-ки, записки на холодильник, корешки концертных билетов, письма, брелоки на память… Зачем мы храним этот хлам? Доказательство того, что нас когда-то любили? Что мы любили? Ну любили, ну и нас тоже. А теперь не любят. Возможно, даже не помнят. Бережно сохранённые улики прежних отношений не вызовут к жизни ни прежних эмоций, ни былой наполненности.
Кому теперь хвастаться этими артефактами, и зачем? Никому не интересно, что было до них. Всё, что стоило воспоминаний, Катя, никуда не делось. Всё легло опытом в полость души и нитями в ткань прожитой жизни.

Полезешь в старый блокнот найти телефонный номер, а оттуда выпадет «счастливый» трамвайный билетик.
Билетик остался, а счастье развеялось.
У меня в шкафу много лет хранилась мужская рубашка, фланелевая, в красно-чёрную клетку. Несколько раз я даже картинно припадала к ней, как в кино… Всё врут, Катя. Она не хранит ни запаха, ни тепла, ни радости. Только наши иллюзии и воспоминания. Да и те сильно приукрашены с течением времени.
Рубашка пошла на тряпки для мойки окон и прекрасно себя зарекомендовала в новом качестве. Энергию, высвобожденную от ненужных переживаний по прошлому, можно вот так же использовать с пользой и удовольствием.

Было горько узнать однажды, Катя, что в мире нет ничего абсолютного. Абсолютной правды, абсолютной смелости, абсолютной любви… У всего есть изнанка, у всего есть слабое место, мякоть, уязвимость. Если бы в «палате мер и весов» был уголок для таких вот вещей, то он бы неизменно пустовал. Впрочем, абсолютная пустота – тоже сомнительная вещь.
Между тем, все ждут друг от друга доверия, честности, верности – возведённых в абсолют. А некоторые даже требуют. Да, одни требуют, а другие обещают. Что-то вроде виртуальной валюты: «Утром деньги – вечером стулья. Вечером деньги – утром стулья». А стульев никаких и нет.

Но просыпаешься утром с диким приступом аллергического насморка, с больной головой от тяжёлых снов, а твоя Радость, твоё Сердце, твой Свет откидывает чёлку со лба и улыбается тебе самой ясной, самой доверчивой из улыбок этого мира.
И это абсолютное, абсолютное счастье, Катя!
Я не знаю, сколько оно длится, мгновение или вечность, и в «палате мер и весов» мне точно никто не ответит. Мой птенец, мой ангел, моё святое помешательство, с чьей лёгкой руки кардинально перекроены все мои представления о прекрасном, о нужном, о правильном, и ещё о куче других вещей – вот единственная абсолютная реальность, которую я не хочу менять.
Что же до нежности…
Нежность сочится из пор и тут же испаряется. Где-то есть невесомые, прозрачные облака, которые состоят из неё одной. Потом они тяжелеют и расходуются на детские слёзы и околоплодные воды.

Когда идёшь по ночному городу, по первому ноябрьскому снегу, то думаешь о том, что всё в мире относительно. Каждый по-своему прав. И в тот момент, когда ты поглубже надвигаешь капюшон, на другом краю географии кто-то засыпает в обнимку с твоим именем. Не чудо ли?..


* * *
Метки: