Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

зайцы Франки цв.

Что тут можно почитать


  • тут собраны все стихи
  • отдельно цикл Письма к Тэйми
  • и просто письма Кате
  • вот здесь - результаты любви
  • как я это чувствую - нутряки

  • а это все мои рассказы
  • воспоминания о детстве
  • кое-что про время
  • о тех, кого я помню

  • сказка про Франку и её зайцев
  • а здесь Фея по фамилии Дура
  • тут послушать мои песни
  • посмотреть видео

  • посмотреть мои фотографии
  • полюбоваться на котика Баку
  • мои кулинарные рецепты
  • где купить мои книжки
  • ну и традиционные сто фактов



    У меня рак и мне нужна ваша поддержка!
    кликните на картинку, чтобы прочесть мою историю

    _________________________________
    Комментарии скрыты - на всякий случай,
    если вам есть что сказать конфиденциально.
  • анфас

    из архивов

    Когда действительно понимаешь, что жизнь конечна, время ограничено, а мы внезапно смертны, становишься внимательнее к простым вещам. Начинаешь бережней относиться к близким, пристальней вглядываться в глаза любимых.
    Раньше казалось, если вдруг узнаешь, что отпущено мало, начнёшь ускоряться, чтобы всё успеть: сделать то и это, побывать там-то и там-то, ужаться в короткие сроки... Нет. Оказалось, наоборот, замедляешься, вынимаешь себя из суеты, вечного дедлайна и непрерывного бега, осматриваешься, созерцаешь.
    Торопиться некуда, да и незачем. Уже можно позволить себе жить в своём ритме (раньше и не догадывалась, каков он), можно прочувствовать себя насквозь (иногда принудительно, но что делать). Можно, наконец-то, учиться радости, настоящей глубинной радости, уже не отвлекаясь на раздирающие тебя страсти и необходимость держать лицо.

    Однажды в шестом классе я безответно влюбилась в мальчика из старшей школы. Хорошо помню, что радости в этом не было никакой. Никаких бабочек в животе, трепета и восторга. Были лишь мука и страдание., трагичные стихи и чёрная безнадёга. Это длилось какое-то время, а потом, конечно, сошло на нет, поскольку душа всегда тяготеет к свету и благости.
    И лишь спустя много лет я твердо усвоила, что нужно разрывать отношения, которые совсем не приносят радости, нужно поменьше общаться с безрадостными людьми и уходить из мест, где твоя радость идёт на прокорм чёрным дырам. Но прежде всего, нужно научиться продуцировать радость и светиться ею, не смотря ни на что.
    Быть загадочно трагичным, обиженным и непонятым — легко. Труднее быть счастливым, довольным и открытым. Учитесь радости! Это делает трудное легким, а тёмное светлым. Даже там, где ничего уже нельзя поделать, всегда можно порадоваться, что вы ещё существуете.
    анфас

    (no subject)

    Когда действительно понимаешь, что жизнь конечна, время ограничено, а мы внезапно смертны, становишься внимательнее к простым вещам. Начинаешь бережней относиться к близким, пристальней вглядываться в глаза любимых.
    Раньше казалось, если вдруг узнаешь, что отпущено мало, начнёшь ускоряться, чтобы всё успеть: сделать то и это, побывать там-то и там-то, ужаться в короткие сроки... Нет. Оказалось, наоборот, замедляешься, вынимаешь себя из суеты, вечного дедлайна и непрерывного бега, осматриваешься, созерцаешь.
    Торопиться некуда, да и незачем. Уже можно позволить себе жить в своём ритме (раньше и не догадывалась, каков он), можно прочувствовать себя насквозь (иногда принудительно, но что делать). Можно, наконец-то, учиться радости, настоящей глубинной радости, уже не отвлекаясь на раздирающие тебя страсти и необходимость держать лицо.

    Однажды в шестом классе я безответно влюбилась в мальчика из старшей школы. Хорошо помню, что радости в этом не было никакой. Никаких бабочек в животе, трепета и восторга. Были лишь мука и страдание., трагичные стихи и чёрная безнадёга. Это длилось какое-то время, а потом, конечно, сошло на нет, поскольку душа всегда тяготеет к свету и благости.
    И лишь спустя много лет я твердо усвоила, что нужно разрывать отношения, которые совсем не приносят радости, нужно поменьше общаться с безрадостными людьми и уходить из мест, где твоя радость идёт на прокорм чёрным дырам. Но прежде всего, нужно научиться продуцировать радость и светиться ею, не смотря ни на что.
    Быть загадочно трагичным, обиженным и непонятым — легко. Труднее быть счастливым, довольным и открытым. Учитесь радости! Это делает трудное легким, а тёмное светлым. Даже там, где ничего уже нельзя поделать, всегда можно порадоваться, что вы ещё существуете.
    анфас

    из архивов

    Однажды давно, когда я жила в Риме, у меня случился такой день (был как раз сезон зимних дождей), когда мне некуда было пойти. Было сыро, холодно, на мне было кашемировое полупальто, которое насквозь промокло и стало ужасно тяжёлым. Я бродила почти весь день по городу, у меня было совсем мало денег. Ещё у меня были ключи от квартиры, которыми я могла воспользоваться только поздно вечером.
    Город был холодным и прекрасным. И безучастным, как и положено Империи.
    И я прекрасно помню, что в тот день я думала о том, что в человеческой жизни так много печали и несправедливости. Что очень трудно самому себя пожалеть и утешить, если никто больше не принимает в тебе участия. Что всех спасает, наверное, только любовь. И взаимность.
    Я так хорошо помню это состояние ещё и потому, что на тот момент у меня была любовь. Во всяком случае, мне казалось, что была. И она не грела. И ни от чего не защищала.

    Казалось, любовь – это светящаяся субстанция, яркая звезда в центре космоса. И когда она, наконец, засияет для тебя, ты будешь спасён. Ты станешь сильным, бесстрашным и неуязвимым. Ты будешь великаном, Гулливером, ты поднимешься над всей этой суетой, и маетой, и неустроенностью… И будешь думать только о высоком и прекрасном.
    Но получается как раз наоборот.
    Потому что любовь несоизмеримо больше и волшебнее, чем центр нашего космоса. Она и есть этот самый космос. Бесконечный, прекрасный и пугающий. И когда он случается с тобой, ты зависаешь в невесомости – маленький, удивлённый, беспомощный. А потом тебя протаскивает по всем камням, и ухабам, и неровностям, словно штормовая волна сходит обратно в море и тащит по гальке всё, что попалось на пути. И первое, о чём ты думаешь, это не вопрос собственного спасения. Ты думаешь, уцелел ли тот, кто рядом.

    Так вот тогда, в Риме, я не умела ещё любить. Во мне этого не было ещё. Я умела быть эгоистичной, капризной, честолюбивой, много мнящей о себе. Я любила игры и провокации, я считала, что мир здорово мне задолжал. Я была неспособна увидеть всю эту историю целиком, а только одну её часть. В которой мне недодали чувств, или эмоций, или заботы…
    Потому что вся история – это когда ты смотришь на самого близкого человека, и одновременно (здесь и сейчас) знаешь и чувствуешь: и энергетику знакомства, и весь этот трепет и страх, и момент первой близости, и ваши радостные поездки, и ссоры до слёз, и перемирия до рассвета, и совместные проекты, и его потом предательство, или свою потом измену, и безоблачное счастье, и болезни, и отношения с родителями, и всю злость, которая потом накопится, и всю нежность, которую некуда девать, и ещё счастье, и страх, и ваше расставание, и муку, и боль … всё одновременно.
    Иногда я думаю, что всё, что человек может оставить по себе – это историю своей любви. И маршрут своего движения к свету.
    И по факту, это всё равно одно и то же.

    (март 2013)
    анфас

    (no subject)

    Вы же помните, кем хотели стать в раннем детстве? Не в старших классах школы, а гораздо раньше.
    Я мечтала о разных вещах в разные периоды. Хотела стать пожарным, астрономом, шпионом, даже дворником... Я свято верила, что люди, когда вырастают, становятся именно теми, кем задумали ещё в детстве.
    У меня вот какой вопрос. У кого-нибудь получилось?
    анфас

    (no subject)

    В этот день три года назад я опубликовала последнее стихотворение из цикла "Письма к Тэйми", который я писала пять лет.

    Письмо пятнадцатое

    Если кто и смотрел на меня через это окно,
    через дырку в стене,
    через брешь над моей головою,
    это, Тэйми, не ты, потому что тебе всё равно
    не утешить меня – ни оплакать, ни даже присвоить...
    Потому что кому
    ты потом передашь этот ад,
    этот страшный цветок, от которого нежно и больно,
    от которого как отвести и ладони, и взгляд,
    от которого как отмахнуться и бросить: "довольно"?

    Вот идёт человек, по колено в своей тишине, –
    вот невидимый посох его и невидимый компас, –
    по висячим мостам, по заоблачно-белой стерне,
    приближаясь к стене, разделяющей небо и космос.

    Можно, Тэйми, стоять, холодея у этой стены,
    прижимаясь лопатками
    к этим картонным изломам,
    сочиняя слова, что пока не произнесены,
    превращая любую обложку в подобие дома.
    Там висит календарь,
    у которого каждый в плену,
    там висит циферблат, у которого каждый тем паче...
    Редкой рыбе случалось прощупать свою глубину,
    надо пробовать, Тэйми, туда не проникнуть иначе.

    В чешуе по ключицы, по горло в небесной воде,
    не держась за тяжёлые корни и нежную поросль,
    где другие немые цветы прорастают везде,
    мы всплывём и обнимемся порознь,
    обнимемся порознь...
    анфас

    Руля-космонавт

    К Женьке мы лазили через забор. Можно было в обход вокруг детского сада, но это было далеко и не так интересно. Поэтому лазили. Заборов было даже два – один из металлической зелёной сетки, а второй полуразваленный кирпичный. Между ними была узкая полоса непонятно чьей территории, заросшая бурьяном и крапивой. Женьке было девять, нам с Юркой по десять, а Руле (Руслану) шесть. Руля был пухлый близорукий мальчик, которого на каникулы привозили к нашей соседке тёте Паше, и мне было велено за ним присматривать. Приходилось всюду таскать его за собой, хотя мальчишки были против. Через зелёный забор мы Рулю фактически перетаскивали, а с кирпичным он через несколько ходок стал справляться сам.
    У Женьки во дворе было интересно. Во-первых, у них были нутрии! Часть двора была огорожена низким дощатым заборчиком, за которым стояла большая бадья с водой и что-то вроде собачьей будки. Нутрий было штук шесть-семь. Они непрестанно, что-то бросали в воду, мыли, смешно фыркали, прятались в домике, бегали вокруг бадьи... Я могла наблюдать за этим часами. Ещё во дворе был большой сарай и гараж. Оба этих объекта мальчишки очень уважали. Женькин дед разрешал им трогать всякие инструменты и даже давал подкрутить какую-нибудь гайку или стукнуть чего-нибудь молотком. Но сегодня из взрослых дома была только бабушка, которая копошилась на кухне, и после того, как выдала нам по куску горячего пирога, и вовсе потеряла к нам интерес.

    Collapse )
    анфас

    ...

    Случаются такие вещи, такие истории или события, про которые всегда сразу знаешь: вот это навылет, а это разрывная, это по касательной, это вхолостую…
    А бывают золотые пули. Входят мягко, на раз, не задев ни одного жизненно важного органа. И остаются где-то там, куда ни одному скальпелю не добраться.
    И всё! И совершенно неоперабельно.
    И носишь потом всю жизнь.

    Если в конце (ну совсем уже потом, когда наши тела станут отделять от всего того, чем мы есть на самом деле) будет сбор какого-то особо ценного металлолома – пусть тогда тебя из меня вынут и отольют какую-нибудь далёкую яркую звезду.
    И даже если её не различит ни один телескоп, я знаю – она будет прекрасна.

    * * *

    По обыкновению, снилась старая львовская квартира. Ходила по паркету в цветных шерстяных носках, прижимала к уху телефонную трубку, была зима.
    "Я хочу, чтобы ты срочно приехала, сейчас, пока у меня никого нет, пока я никого не люблю, пока идёт снег".

    Просыпалась от горячего воздуха, словно мне делали искусственное дыхание.
    За окном всё казалось белым и завьюженным.
    А это просто луна.
    Садилась в постели. Ведь кто угодно может спросить в любую секунду.
    И будешь мотать головой… или, наоборот, кивать… или молчать.
    Мы всё понимаем только когда молчим.
    Но людям нужны слова, людям нужны подтверждения, словно это что-то меняет.
    Всё время смотрю, как ты улыбаешься.
    И ты улыбаешься всё время.

    В попытке усугубить белый цвет, проваливалась в темноту, и осколки сна застревали под веками, чтобы уже не рассмотреть ни картинки, ни блика.
    По утру не помнила ничего - ни черт лица, ни взмаха ресниц.
    Гадание по Библии: «любит… любит… любит…»

    * * *

    Жизнь так коротка, а найти своего человека так сложно, что уже не обращаешь внимания на его пол.
    анфас

    Кем быть? (архивное)

    К недавней беседе о том, кто кем хотел стать в детстве, вспомнилось...

    Когда мне было года три-четыре, я мечтала стать пожарницей. До того мне никем не хотелось стать. Хотелось просто быть и всё. Но потом я стала мечтать, как буду ездить на большой красной машине с мигалкой и лазить по выдвижной лестнице. И стану круче соседского Рули, у которого папа – милиционер. Но Руля дал мне тумака и сказал, что девчонок в пожарники не берут. И я сразу начала хотеть стать дворником. Не потому, что амбиций никаких у меня не было и фантазии. Просто я считала так: дворники раньше всех встают и всегда что-нибудь находят! А дети любят что-нибудь находить – монетки всякие, пробки от бутылок, фантики от жвачек, пуговки, красивые стёклышки, значки - тут уж как повезёт. Ну и, конечно, от возраста зависит. В три года тебе и календарик – сокровище!
    Быть дворником я хотела ровно от лета до зимы. А зимой я увидела, как у гастронома дворники колят лёд, при помощи лопат и железных колов. И если посыпать дорожки солью и песком - занятие довольно интересное, то на всё остальное я согласиться не могла.

    Когда мне было пять лет, я захотела стать космонавтом и затребовала телескоп. Кстати, взрослые вопросы «кем ты хочешь стать» и «кем ты будешь работать» - были совершенно разными в моём понимании. Не могла же я работать космонавтом! Это что значит? Что мне и деньги за это будут платить? И за дворника, и за пожарника? Ну нееет, мы за мечту денег не берём!
    Честно говоря, годам к шести, я не очень понимала ещё все эти товарно-денежные отношения и всякое такое. Но я точно знала, к примеру, что за одну копейку можно купить коробок спичек, а за две – позвонить из телефона-автомата,
    три копейки – это маленькая булочка или трамвайный билет,
    четыре – глюкоза в таблетках,
    пять – большой бублик, посыпанный маком,
    шесть – аскорбинка из аптеки (витаминки такие большие),
    семь – это фруктовое мороженое в бумажном стаканчике,
    восемь – пакетик сухой шипучки,
    девять – стакан берёзового сока,
    а десять – уже томатного,
    одиннадцать – гематоген,
    двенадцать – маленький брикетик какао с молоком…
    Это я всё к тому, что 20 копеек в шестилетнем возрасте – это было целое состояние!
    А вот, кстати, моя Алька в пять лет уже имела определённые намеренья. Она хотела стать великой художницей и продавать свои картины за большие деньги.
    - Я вырасту, нарисую много-много картин, поеду с ними на "вернисаж" и продам за много денег! - говорила она.
    "Вернисаж" - это у нас такая площадь есть рядом с центром города, где все художники тусуются.
    - А если твои картины никто не купит? - спрашивала я.
    - Мам, ну ты что, не понимаешь? Я же буду рисовать ХОРОШИЕ картины! - уверяла меня дочь.
    - Ну ладно-ладно, - соглашалась я. - Рисуй и вези!
    - А ты дашь мне денег на трамвай?..

    Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

    Collapse )
    зайцы Франки цв.

    (no subject)

    С тех пор, как моя новая реальность стала терять формы и очертания, меняясь на уровне каких-то незримых кодов ДНК, мир стал разворачиваться, как свиток, как цветок, как раковина огромного светящегося моллюска... Обнажилось столько пространства и света, сколько невозможно уже вместить в окуляр привычного карманного телескопа.
    Я стою потрясённая, упразднив всю освоенную доселе оптику.

    Моё "спасибо" - это так мало по сравнению со всем, чем я одарена в эти дни.
    Дорогие мои люди, бесценные, у меня к вам нежность, светлая и неизбывная.
    Иногда слова теряют все свои смыслы и значения. Как прошлогодние листья, они осыпаются с дерева Мира, вместе со страхами, сомнениями, неудачами, печалями, беспокойствами... Но жизнь уже гонит новые соки - вверх, от корней и истоков - в крону, в молодые побеги.
    Густая светящаяся субстанция разливается внутри меня, образуя новый Космос.
    Мне ничего не страшно.
    И за это тоже спасибо!

    В эту осень моя печаль вся состоит из прочерков и многоточий. Потому что мне нечем её заполнить.
    Любовь пронизывает всё. Она, как огромный сияющий гобелен, куда каждый из нас вплетается тонкой пульсирующей нитью.
    Прекрасные мои люди, в эти несколько дней я почувствовала какие сильные связи между этими нитями, как уверенно проступает рисунок на полотне, как он совершенен.
    У меня к вам взаимность. Я хочу, чтобы вы об этом знали.