Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

зайцы Франки цв.

Что тут можно почитать


  • тут собраны все стихи
  • отдельно цикл Письма к Тэйми
  • и просто письма Кате
  • вот здесь - результаты любви
  • как я это чувствую - нутряки

  • а это все мои рассказы
  • воспоминания о детстве
  • кое-что про время
  • о тех, кого я помню

  • сказка про Франку и её зайцев
  • а здесь Фея по фамилии Дура
  • тут послушать мои песни
  • посмотреть видео

  • посмотреть мои фотографии
  • полюбоваться на котика Баку
  • мои кулинарные рецепты
  • где купить мои книжки
  • ну и традиционные сто фактов



    У меня рак и мне нужна ваша поддержка!
    кликните на картинку, чтобы прочесть мою историю

    _________________________________
    Комментарии скрыты - на всякий случай,
    если вам есть что сказать конфиденциально.
  • анфас

    из архивов

    Что-то лето мне вспомнилось... детское такое лето... про пионерский лагерь.
    В лагерях я была целых три раза. И эти разы были очень разные. Потому что один раз мне было 7 лет, другой 13 и потом 14.

    Первый раз лагерь назывался "Рожаночка" и находился где-то посреди Карпатских гор.
    Провожали меня к автобусу всей семьёй. Мама с отчимом, бабушка с дедом и тётя Люба с головной болью. Врать не буду - было мне страшно и ново. Первый раз я ехала так далеко одна, и на целых 24 дня! У меня был свой чемоданчик и ракетки для бадминтона.

    Бабушка перечисляла список продуктов, которые я должна была съесть в автобусе, мама уговаривала меня, что ничего страшного не происходит, дед ходил вокруг своего нового "москвича" и гордо пинал ногой колёса, тётя Люба лечила голову «Жигулёвским» пивом за углом, а отчим с интересом рассматривал других мам.
    Тут к автобусу подошёл водитель, рявкнул: "Грузимся!" - и я разревелась.
    Бабушка меня любила. А поскольку парадом командовала она, то дедов "москвич" медленно тронулся за автобусом в сторону Карпатских гор.

    Из того сезона я запомнила немного. Тропинку в столовку, где кормили липкими котлетами, дискотеку, куда наш пятый отряд не пускали, ночные намазывания зубной пастой, двойную радугу, купание в горной речке... Наверное, я бы запомнила всего гараздо больше, но на пятый день мне разбили качелей голову, и дедов "москвич" увёз меня, счастливую, домой.

    За пять дней я успела выучить лагерную песню, влюбиться в мальчика из второго отряда, написать два письма домой, заполнить две девочковые анкеты, пережить ночь страшных историй, увидеть настоящую мальчиковую пипиську. Они называли её "пендик» (похоже на игрушечный пистолет, который называли «пестик»), лишиться зуба, заработать понос, потерять два воланчика и спортивные штаны, и начать рисовать стенгазету.
    Жить в пионерском лагере мне нифига не понравилось.
    анфас

    (no subject)

    Вот, заказала себе очки. Последнее время что-то чуть не стала слепнуть. Это давно началось, ещё когда первый метастаз в голове облучили.
    Вижу нормально только в пределах 3-4 метров. Дальше лиц не различаю. Не узнаю людей на улице, ни с кем не здороваюсь. Телевизор смотреть не могу, вижу только силуэты на экране и догадываюсь по контексту...
    Зато теперь красота. Вчера посмотрела фильм. О, это две больших разницы! Очки-хамелеоны, удобно летом на улице.

    анфас

    (no subject)

    Пишет Ольга Арефьева

    Как-то была я по делам здоровья в Боткинской больнице. А там центральное здание такое неуютное и урбанистическое - многоэтажный человейник с неторопливыми огромными лифтами. Попасть с этажа на этаж можно только в плотной компании многих заждавшихся транспорта весьма разношерстных людей. Врачи и медбратья, родственники пациентов, люди, пришедшие на консультацию, больные, лежащие в стационаре (каковой там же находится, и не один). Кто в куртках и ботинках, кто в трениках и тапочках, кто в белых халатах, кто в форме охранников. Отдельный аттракцион - люди на каталках под простынками, которых везут на другой этаж на операцию. Обратно - тело под наркозом. В том же лифте с кучей людей. И со всем этим вывернутым наружу человеческим нутром жизни оказываешься в кабине буквально бок о бок, а то и нос к носу.

    И вот в этом лифте встречаю бабушку с капельницей. Капельница на стойке, игла в руке, трубки висят, бабушка передвигается одна, таская за собой эту конструкцию. Я не выдержала и спросила, куда это она в таком виде едет? На что бабушка очень бодро ответила, что у нее рак, а это химиотерапия. Таскаться с ней по этажам когда надо сходить на исследование или процедуру - некому. А так как химиотерапия - это многие часы вливаний, то если лежать и не вставать, то просто будет вообще некогда делать что-либо еще. А делать надо, в том числе по лечению.

    И вот что мне запомнилось в этой бабушке. Какая она была красивая и уверенная. Как она не плакалась и никого не винила. Как она делала то, что нужно, безо всяких лишних сантиментов. Она не высказывала (и, как мне показалось, не держала) обид и претензий ни к людям в лифте, ни к медицинским работникам, ни к системе, ни к человечеству, ни к миру.
    И вот что я подумала. На моих глазах уже ушли несколько людей, с которыми я была душевно связана. За чьей борьбой с болезнью я следила и переживала. И вся это необъяснимая, несправедливая и очень болезненная фигня медленно жрала их на моих глазах. Прекрасных, дорогих, нужных миру и красивых. И они делали что могли, пусть сложное, неприятное и тяжелое. И параллельно продолжали жить, общаться, смеяться, читать книжки, писать сообщения в сетях и болтать по телефону. До последних дней.

    У нас в верхнесалдинской советской школе была такая формула «урок мужества». И вот сейчас понимаю: это не обязательно рассказы о войне. Надо не меньше мужества, чтобы вот так перемещаться с капельницей среди здоровых и занятых своими делами людей. Они, конечно, сочувствуют, но каждому надо барахтаться в своих задачах и текучке. У всех свои головные боли и списки дел. Энергия у любого ограничена. Встретились, обнялись - и, что делать, побежали каждый дальше. А ты остаешься со своим ужасом.

    На днях мне написала Елена Касьян (Kasyan Elena). «Ольга, здравствуйте. Если вам нужны какие-то документы от меня, договора, соглашений, нужно немножко поторопиться. У меня странная нестабильная ситуация. Обнимаю».
    Господи, Лена волнуется о том, чтобы оформить правильно документы, чтобы я могла легально и без проблем исполнять и издавать песни, которые написала на ее стихи! И какое спасибо ей за это! Что она помнит и делает. Что способна без лишних эмоций и весьма ограниченными силами действовать самым ответственным образом. Притом, что у меня не всегда хватает сил на такие вопросы. А у нее хватило.
    Учитывая, что мы до большой степени здесь в телах-скафандрах в интенсивной интерактивной игре, мы, казалось бы, не должны слишком бояться завершения сета и уж чересчур переживать. Но не получается. Каждому его жизнь все равно единственная, страх болезни и смерти - это ужасная бяка. И боль, и слабость...

    И вот суметь так смириться перед тем, чего не можешь изменить, перестать эмоционировать и делать что должен - вот высший урок, который, я думаю, человеческое существо может вынести из таких ситуаций. Это, пожалуй, единственное, что придает смысл этим диким и ненужным земным испытаниям. Отклеиться от человеческой формы настолько, чтобы перестать бояться и эмоционировать, когда это бесполезно. Но не настолько, чтобы плюнуть на все и бросить дела недоделанными и запутанными. Не ставить близких перед трагедией и расхлебыванием последствий. Все сделать так, чтобы смягчить разрыв реальности и максимально выполнить свои задачи.
    Я не знаю, смогла бы так или нет.
    __________________

    Ольга Арефьева написала несколько импровизаций на мои стихи, записала их живьём прямо на диктофон. Случился такой внезапный момент вдохновения на одном дыхании. Это было для меня очень приятно и неожиданно. Одну коротенькую вещь я вам уже показывала...

    анфас

    (no subject)

    Мне смонтировали часть видео благотворительного концерта в Тель-Авиве (книжный магазин «Бабель»). Это так замечательно, что у меня просто нет слов...
    Виктор Голод, Светлана Менделева, Евгений Коган, Марта Кетро, Евгений Финкель, Лена Берсон.

    анфас

    из архивов

    Моя бабушка была полькой-католичкой. Но Пасху мы всегда праздновали православную. В детстве меня не сильно заботили эти нюансы, я не была воцерковленным ребёнком, хотя крестили меня ещё в младенчестве.
    Все атрибуты праздника для меня всё-равно были дома, а не в храме. Помню, как тщательно мы укладывали пасхальные корзинки. Куличи, барашки из теста, писанки, колечки домашней колбасы, корешки хрена... Обязательно свечи и веточки букшпана (самшита). У бабушки были специальные салфетки с ручной вышивкой, которые бережно хранились в шкафу и доставались раз в год, чтобы покрыть всю эту нехитрую снедь.

    Период подготовки к Великодним праздникам был долгим: приводили в порядок дом и двор, мыли окна, красили забор, убирались в сарае, засаживали цветами палисадник.
    Мне, ребёнку, всё казалось волшебством и сказкой, и немного игрой. Цветные пасхальные яйца, куличи всех размеров, церковные обряды...
    Теперь бабушки давно нет, нет домика с палисадником, но мы делаем, что можем, что умеем. Мы просто проводники. Жизнь течёт сквозь нас голубой водой, прорастает тонкими ветвями, взрывается молодой листвой. Ничто не может остановить её, даже смерть.

    Опуская само действо освящения куличей, скажу, что дух праздника (и до, и после) витал тогда над нашей улицей неистребимо, в домах, во дворах, и касался каждого, независимо от вероисповедания. Не знаю, где как, а во Львове в эти дни люди становились ближе друг другу. Они улыбались, приветствовали и поздравляли всякого, кого встречали на улице. И всё это было очень искренне, органично и в порядке вещей. Именно эта атмосфера всеобщего подъёма и благости мне вспоминается сейчас, по прошествии времени. В детстве это было несомненным подтверждением того, что все люди – братья и сёстры.

    Куличи бабушка пекла в больших железных кружках и в жестяных банках разного размера (от томатной пасты, болгарского зелёного горошка и ещё чего-то, возможно, тушёнки). Помню, что было несколько больших куличей и целая тьма маленьких. Ими угощали соседей и друзей, а часть несли на кладбище.
    И вот об этом я как раз хотела рассказать отдельно.
    В воскресенье после пасхального завтрака бабушка всегда ездила на кладбище. Там были похоронены её родители, две дочери, мой дед, братик Андрейка, ещё какие-то дальние родственники.
    И вот я помню, как мы собирали "гостинцы", чтобы оставить на каждой могилке по куличику, по крашенному яйцу, по свече...

    Это сложно объяснить, но я попробую.
    Тогда (да и потом, позже) у меня было ощущение, словно мы идём в гости.
    Переступая смерть и ощущение горькой потери, бабушка шла к родственникам так, словно несла им «передачку» (к примеру, в места "заключения"). В том смысле, что это не выглядело, как что-то неестественное. Она вот также носила мне в больницу баночки с бульоном и паровыми котлетами. И вот также два раза в неделю она носила продукты пани Касе (старенькой вдове чьего-то кузена).
    Я хочу сказать, что тогда, в детстве, я не ощущала большой разницы между тем, живы ли эти люди, здесь ли они или уже "там". Бабушкина любовь и преданность своему роду простиралась гораздо дальше, чем кладбищенская ограда. И это вселяло уверенность, что мир проницаем. И граница, что "делит бытиё на жизнь и на иное" – довольно размыта. А значит смерть – лишь условность.
    И где бы ты ни был, к тебе придут любящие и принесут куличик, писанку и веточку букшпана. А если не придут, то помянут в своих молитвах уж точно.

    Вчера в Иерусалиме сошёл Благодатный огонь. Мы все переживаем особое время – каждый своё. Движется оно или нет, не так уж и важно. Пусть каждому (вне конфессий и контекстов) станет теплее и светлее, и праведнее.
    Когда я смотрю, как ровно горит огонёк восковой свечи, поставленной к аналою, весь мой род стоит за моей спиной. И я выпрямляю спину.
    И сердце моё полно любви и благодарности.
    анфас

    из архивов

    Когда в твоей жизни не происходит ничего большого, начинаешь зацикливаться на мелочах.
    Наверное, так начинаются паранойи.
    Когда бабушка была уже прикована к постели, ей непременно нужно было, чтобы вазон с аспарагусом был повёрнут именно вот этой стороной к стеклу, а салфетка на комоде свисала бы только определённым образом.
    А ещё чтобы занавеска была чуть сдвинута влево, а коврик не касался ножки шкафа.
    Чтобы сперва подавали суп, а потом салат, и полотенце голубое. Голубое, а не вот это!
    Возможно, бабушке хотелось таким образом контролировать порядок хотя бы в близлежащем пространстве. Чтобы создавалось впечатление, что она своей волей может поменять его так и эдак.
    Возможно, неусыпное внимание к мелочам отвлекало её от чего-то другого, над чем она была уже не властна.
    Время текло однообразно, и мелочи множились, определяя неизменный устав отношения к себе. И потом долго ещё салфетку стелили именно вот так, а вазон поворачивали именно вот туда.

    Когда мысленно я возвращаюсь в места, где мне было хорошо или спокойно, где было безопасно, там всегда всё на своих местах. Ни одну мелочь нельзя сдвинуть или переложить.
    Даже люди из прошлого сидят в тех же позах, на тех же стульях и диванах.
    И только силой воображения я могу перетасовать персонажей или какие-то предметы. Но я предпочитаю этого не делать - так спокойней. Так во всём – привычный безопасный порядок.
    Когда в твоей жизни не происходит ничего большого, начинаешь зацикливаться на воспоминаниях. И это представляется единственной территорией, которую ты способна контролировать.
    Но это обман, это самообман. Мы ничего не можем контролировать – ни вчера, ни завтра (ни сегодня, по большому счёту). Мы можем только тратить свою энергию, свои внутренние ресурсы на эти напрасные усилия. Мы можем успокаивать себя, что всё под контролем, и пытаться просчитывать свою жизнь на сколько-то времени вперёд. А ни вперёд, ни назад она не просчитывается.
    Просто иногда действительность совпадает с нашими ожиданиями.
    Лишь иногда. Потому что у нас очень много ожиданий, слишком много...
    анфас

    Лиз Гилберт (с)

    "Лучший совет в моей жизни"

    Я получила его от женщины-художника намного старше меня.
    Мне тогда было двадцать с чем-то, я жаловалась ей на то, что не успеваю заниматься творчеством: у меня три работы, жизнь жуть как сложна, я живу с кучей соседей, у меня масса дел, я хочу спокойно писать и чтобы меня не отвлекали, но времени вечно не хватает.
    Она выслушала меня, помолчала и спросила:
    – От чего ты готова отказаться, чтобы жить той жизнью, о которой якобы мечтаешь?
    Ключевым оказалось слово «якобы».
    Всё внутри меня среагировало. Я страшно оскорбилась. Что значит «якобы мечтаю»? Я?
    Всем известно, что писательство для меня — самая важная вещь в жизни.
    Она сказала:
    – Почему ты делаешь вид, что писательство — самая важная вещь в жизни, если вся твоя жизнь принадлежит другим делам и целям?
    Пока я переводила дух, она снова атаковала:
    – Допустим, у тебя три работы. А как называется твой любимый сериал?
    – "Клан Сопрано".
    – С сегодняшнего дня ты отменяешь подписку на кабельное ТВ. Выходит, у тебя есть время следить за жизнью клана Сопрано, но нет времени на то, чтобы жить свою?
    Я молчала.
    – В какой бар вы ходите с друзьями? Забудь его название. Какой у тебя любимый журнал? Всё, ты больше его не читаешь.

    Мне нравятся её советы. В них нет иллюзии под названием «ты можешь получить всё, что захочешь». Не можешь. То, что ты делаешь каждый день, составляет твою жизнь. Если твоей мечте нет места в твоей ежедневности, значит, есть что-то поважнее.
    Единственный способ разобраться в себе — это перестать себя обманывать. В сутках двадцать четыре часа. Что для меня важно, а что — нет? Только ответив на этот вопрос, можно накопить время и силы на то, чтобы стать кем-то. Чтобы стать собой.
    анфас

    (no subject)

    Семь лет назад почти в это же время я встречала китайский новый год во Львове. Мы с Катей стояли в толпе у входа во дворец Потоцких и смотрели лазерное шоу. На мне была дурацкая цветная шапка с козырьком, которую я пошила сама, а на Кате пуховик песочного цвета, который мне тогда не очень нравился. Праздничные иероглифы плясали на стенах домов, растворяясь в воздухе, вдалеке запускали в небо китайские фонарики, а мимо ворот проносили большого ритуального дракона на шестах (то был год чёрного водяного дракона). Всё было таким ирреальным, таким киношным — и мы, и люди вокруг, и белые звёзды над крышами, и бенгальские огни над головами...

    Тот год случился очень особенным — прекрасным и ужасным одновременно. Он подарил мне одного прекрасного и бесценного человека. Но другого прекрасного и бесценного отобрал... И одного я люблю по сей день, а по другому по сей день горюю.
    Как странно складывается наша жизнь, невероятно, непредсказуемо. И кроме того, что мы оказываемся внезапно смертны и, по сути, совершенно беззащитны, мы умудряемся добывать свет из самой непроглядной тьмы и радость из самой глубокой печали.
    Тогда я много писала (испытывая в этом потребность), и писем, в том числе. Многие из них сохранились.

    ...Счастье порой находится в области сиюминутных ощущений. Крупные хлопья снега поперёк окна, двадцать грамм абсента в кофе, крем на венчике от миксера, верблюжье одеяло на коленях, китайские мальчики со своим «xīn nián hǎo», четыре попадания в мишень из десяти… Всё, что писалось некогда с большой буквы, все Чувства и Эмоции, все Потрясения и Понимания, любые Навсегда и Никогда (всё, что только и могло считаться значимым) – теряет в весе мгновенно от одного случайного касания, от короткого пристального взгляда.

    ...Нужно научиться жить так, чтобы перестать всё время умирать. История про большие смыслы (я бы сказала даже «Большие Смыслы») – лишь суть наука о притворстве. Хитрость в том, что нет ничего большого. В это сложно поверить и почти невозможно принять. Но даже вечную любовь легче закатать в бетон, чем вынести. Невыносимых вещей всегда оказывается гораздо больше. И эмпирическим путём такой парадокс объяснить невозможно.

    ...Мы смешные люди. Иногда мы не хотим знать, чего мы хотим на самом деле. Случаются мысли, от которых у нас нет противоядия, и приходится додумывать их до конца. Внутри нас не хватает каких-то реактивов, чтобы расщеплять результаты таких размышлений хладнокровно, без муки и паники. И даже если нам это удаётся, и всё легко разделяется на «возможность счастья» и «неизбежность остального», мы не знаем, как этим знанием распорядиться.
    Поэтому просто «xīn nián hǎo» — и пусть этот год будет счастливым.