Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

анфас

Написанное в сентябре (стихи разных лет)

* * *

Девочку маленькую обними, слёзки ей утри,
У неё что-то мяконькое вырастет внутри –
Трепетная бабочка, меховая мышь, цветок, –
Дай только срок.

А маленьких мальчиков сколько ни обнимай,
Сколько их к сердцу своему ни прижимай,
Ничего внутри у них не разберёшь.
Так и живёшь...

* * *

Collapse )
анфас

Руля-космонавт

К Женьке мы лазили через забор. Можно было в обход вокруг детского сада, но это было далеко и не так интересно. Поэтому лазили. Заборов было даже два – один из металлической зелёной сетки, а второй полуразваленный кирпичный. Между ними была узкая полоса непонятно чьей территории, заросшая бурьяном и крапивой. Женьке было девять, нам с Юркой по десять, а Руле (Руслану) шесть. Руля был пухлый близорукий мальчик, которого на каникулы привозили к нашей соседке тёте Паше, и мне было велено за ним присматривать. Приходилось всюду таскать его за собой, хотя мальчишки были против. Через зелёный забор мы Рулю фактически перетаскивали, а с кирпичным он через несколько ходок стал справляться сам.
У Женьки во дворе было интересно. Во-первых, у них были нутрии! Часть двора была огорожена низким дощатым заборчиком, за которым стояла большая бадья с водой и что-то вроде собачьей будки. Нутрий было штук шесть-семь. Они непрестанно, что-то бросали в воду, мыли, смешно фыркали, прятались в домике, бегали вокруг бадьи... Я могла наблюдать за этим часами. Ещё во дворе был большой сарай и гараж. Оба этих объекта мальчишки очень уважали. Женькин дед разрешал им трогать всякие инструменты и даже давал подкрутить какую-нибудь гайку или стукнуть чего-нибудь молотком. Но сегодня из взрослых дома была только бабушка, которая копошилась на кухне, и после того, как выдала нам по куску горячего пирога, и вовсе потеряла к нам интерес.

Collapse )
анфас

Сентябрьские стихи разных лет

* * *

Девочку маленькую обними, слёзки ей утри,
У неё что-то мяконькое вырастет внутри –
Трепетная бабочка, меховая мышь, цветок, –
Дай только срок.

А маленьких мальчиков сколько ни обнимай,
Сколько их к сердцу своему ни прижимай,
Ничего внутри у них не разберёшь.
Так и живёшь...

* * *

Collapse )
анфас

(с) Бруно Ферреро

То, что нам говорили, когда мы были детьми:

Не беги; иди медленно; быстро; ешь всё; мой руки; чисть зубы; молчи; говори; извинись; поздоровайся; иди сюда; отстань от меня; иди играть; не мешай; не беги; смотри, а то упадёшь; тем хуже для тебя; ты не умеешь; ты маленький; я сам сделаю; ты уже большой; иди спать; вставай, уже поздно; я работаю; играй сам; оденься; не стой на солнце; иди на солнце; не разговаривай с полным ртом...

То, что мы хотели бы услышать:

Люблю тебя; ты красивый; я счастлив, что ты у меня есть; поговорим о тебе; как себя чувствуешь? боишься? почему не хочешь? ты очень славный; хороший; расскажи, что ты чувствовал; ты - счастлив? мне приятно, когда ты смеёшься; плачь, если хочешь; говори то, что хочешь; почему страдаешь? что тебе не нравится? доверяю тебе; мне здорово с тобой; хочу разговаривать с тобой; мне интересно слушать тебя; ты нравишься мне такой, как есть; хорошо быть вместе; скажи, если я ошибаюсь...

Вокруг тебя много людей, что ждут слов, которые хотели бы услышать...

Нервно дёргая ручку своей сумочки, одна дама сказала: "Знаю, что мой муж умеет быть нежным и сердечным. Он всегда такой с нашей собакой".
анфас

Любчик (из архивов)

Мне нравился Ростик. Но Лилька сказала: «Даже не думай!» И я не стала.
Ну и пусть, подумаешь, господи боже мой!
Лилька говорит:
- У Ростика есть друг. Вот его и бери. Тогда будет очень даже удобно - две пары получится.
А зачем оно мне надо, этот друг? И пары никакой мне не надо.
Меня и так на рисовании посадили с одним Женькой из четвёртого «А». И в столовку водят парами. А у Женьки пуговица на пузе расстёгивается всё время, и ладошки потеют. А он тоже в друзья набивается.
Но Лилька обиделась. Говорит:
- Что тебе жалко, что ли? Я уже всё равно договорилась. Ты завтра в гости пойдёшь.
И я подумала, что ничего со мной не случится, если я один раз схожу. Вон, с Женькой два раза в неделю хожу в столовку, и ничего.

У него дома такое колючее покрывало было на диване - ужас какой-то! Из овечьей шерсти. А я, как дура, в платьице. И дёрнул же чёрт…
И всё думала - только бы блох каких-то не подцепить из овчины этой. Потом всю ночь чесалась - впечатлительная очень.
А звали его, между прочим, Любчик. Ужас-ужас.
Это я уже позже узнала, что Любомир. А тогда мне казалось, что это даже не столько смешное имя, сколько стыдное. И я не могла произнести его вслух.
Любчик был молчун. За всё время он сказал мне только две фразы.
Первая была: «Привет, заходи. Садись на диван».
И я подумала, что это хорошо, когда мужчина мало говорит. Он тогда внимательно слушает и красиво смотрит.

Мы сидели на этом колючем диване и красиво смотрели телевизор. И Любчик иногда, как будто нечаянно, касался своим локтем моего и краснел сразу.
А потом пришла его мама. И привела сопливую девочку из яслей. И сразу стала кричать:
- Ах, ты, сучий потрох! – да, вот так прямо и кричала. – Сучий ты потрох! Ты опять в «детскую кухню» не сходил? И что это за наказание такое!..
И Любчик мне сказал тихонько:
- Ты иди домой, а?
Это вторая фраза была.
И я пошла домой. И целый месяц Любчика не видела. Хотя Лилька мне сто раз вычитывала, что я предательница, что испортила ей всю идею.

А летом я получила письмо из Тюменской области. От Любчика, да.
Там его отец осел после развода, ну и сына на каникулы забрал.
Я письмо открываю, а оттуда песок сыпется. Натурально, сыпется. Я его весь и вытряхнула на землю, прямо у почтового ящика. И написано на страничке из блокнота:
« Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такой песок».
А через пару дней - ещё письмо. Открываю, а оттуда засушенные какие-то насекомые вываливаются. Я даже сразу испугалась, не люблю такого. И тоже вытряхнула на землю, и потоптала даже, на всякий случай. И там написано:
«Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такая мошкара».
Третье письмо я уже осторожно открывала. Но там ничего страшного не было, только плоские кусочки серого засохшего мха. И написано:
«Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такой мох».
Потом ещё приходили какие-то листики и веточки, вложенные в конверты, большие комары и мелкие жучки, хвойные иголки, невзрачные стебельки…

Так что про Тюмень я почти всё знаю.
Я даже один цветочек, симпатичный такой, заложила между страницами толстой книги. Книга называлась «Тинко и его каникулы», и была на украинском языке.
Письма приходили всё лето.
И я даже завела шкатулку, куда вытряхивала всю эту ерунду из конвертов - на память. Шкатулка была из тонких фанерок. Мы с соседкой Инкой её обмазали пластилином и обтыкали ракушками с моря. Красиво получилось.
Инка сперва хотела её себе, но мы решили, что мне нужнее. А за это я давала Инке почитать письма. Письма были короткие, но Инке, в её пять лет, вполне хватало.
А спустя пару лет шкатулка всё равно сгорела вместе с сараем. Не помню, чтобы я сильно сокрушалась.

Я как-то встретила Лильку недавно, весной, возле университета. Она говорит:
- Помнишь Ростика?
А я вот, честное слово, не помню.
- Какого Ростика? – спрашиваю.
- Ну, у которого друг был Любчик!
И тут я сразу вспомнила.
- Представляешь, - говорит Лилька, - у Ростика шестеро детей! Шестеро!.. Офигеть!
- Офигеть, - говорю. - А как Любчик, не знаешь?
- Не знаю, - говорит.
И я тогда сразу, как пришла домой, стала искать книжку про Тинко и его каникулы.
И вот я ищу, а в животе, внутри, прямо всё вибрирует, дрожит мелко так, не знаю, как описать… Как будто сидишь в цирке маленькая, и сейчас должны выпустить слонов или верблюдов.
Или как будто мама зовёт тебя в коридор и говорит: «Познакомься, это дядя Лёва. Он теперь будет у нас жить».
Или ещё как будто ты идёшь по школьному коридору, а на подоконнике старшеклассники сидят. И один такой красивый, такой… И ты краснеешь по самую макушку. А он вдруг спрашивает: «Эй, у тебя часы есть? Который час?» И ты в этот момент самая счастливая! Потому что часы у тебя есть! И ты отвечаешь, запинаясь: «Без десяти час!», - а он тебе улыбается.
Вот так это было.
Но книжку я не нашла.
Всю квартиру перевернула, а не нашла. Хотя была уверена, что она где-то здесь.
Ну точно где-то здесь…
анфас

Из архивов

Мой первый отчим был армянином. Он был очень красив, ужасно ревнив и довольно равнодушен к детям. Звали его Левон. Мама прожила с ним в гражданском браке семь лет. А я всё детство и отрочество прожила у бабушки.
У Левона была маленькая двухкомнатная квартирка в полуподвале. Изредка мама брала меня туда на выходные. Мне отдавали на ночь спальню (сами они спали в гостиной на большом красном диване), не знаю, почему. Наверное, потому что в спальне был телевизор, и утром я могла его смотреть тихонько и не мешать взрослым спать.
Кроме дивана я помню в гостиной только большое окно под самым потолком, и больше ничего. Зато прекрасно помню огромную двуспальную кровать в спальне, большой синий будильник на тумбочке, телевизор «Электрон», барный шкафчик с редкими напитками, фотообои с берёзовой рощей… И «Гибель Помпеи».
Репродукция картины Брюллова (в оригинале она называется «Последний день Помпеи») висела в спальне и казалась мне огромной. Когда я увидела её впервые, мне было года четыре. Это был серьёзный удар. Первое время я её боялась и старалась, во что бы то ни стало, не смотреть на неё перед сном.
Утром было уже не так страшно, особенно по прошествии какого-то времени.
По утрам я сперва смотрела «АБВГД-ейку», потом «Будильник», потом «Утреннюю почту». Взрослые по воскресеньям просыпались поздно. Потом начинался «Музыкальный киоск», который я не любила. Тогда я выключала телевизор и просто о чём-то думала, глядя в потолок.
Это я соврала сейчас. Я думала не о чём-то. Я думала о ней. О Помпее.
Эта картина поглощала моё детское воображение целиком. Я рассматривала её часами. Я помнила все женские наряды, веночек на голове у девушки, две падающих статуи, жёлтую молнию и чёрные тучи, белую лошадь - справа, младенца на руках - слева. Я вглядывалась в бледные, искажённые страхом лица, в застывшие позы… Я придумывала этим людям имена и биографии. Я почти знала их лично!
Каждый раз, когда мама брала меня на выходные, мне казалось, что в картине что-то изменилось. Люди в ней разговаривали, моргали глазами, двигались, лава текла…
Я придумывала, что все они спасутся. И та женщина, лежащая на плитах, обязательно обнимет смотрящего на неё малыша. Колонны восстановят, статуи починят, лошадей напоят, лава остынет, мёртвые оживут…
У меня уходило огромное количество сил и энергии, чтобы сочинить и вдохнуть в картину счастливое будущее.
Мне было пять лет, и я была уверена, что такая картина во всём мире только одна. И висит она здесь, прямо сейчас, передо мной. И судьба этих людей зависит только от меня. И никто другой им не поможет.
Я крепко зажмуривала глаза и шептала какие-то детские, придуманные молитвы. А открыв глаза, внимательно смотрела, что изменилось. Но Помпея неизменно погибала. Изо дня в день, из года в год. В соседней комнате спали взрослые, а Помпея погибала. И это разрывало мне сердце.
… Так часть моего детства прошла у подножья Везувия.
Наверное, я намолила целый новый город.
Но где он, я не знаю.
анфас

из архивов

Ещё одна небольшая подборка июньских стихов разных лет.


* * *

Мне на самом-то деле плевать, что ты давно не звонишь.
Я тебя поселила в какой-то вымышленный Париж,
В какой-то шикарный номер с видом на Сен-Мишель -
С кабельным, с барной стойкой, с кофе в постель.

Всё, что я помню – дождь… как в шею дышала, дрожа,
Как говорил «до скорого», а я уже знала «сбежал».
Стояла, как дура, в юбке - по бёдрам текла вода...
И всё говорил «до скорого», а я слышала «навсегда».

Но мне-то теперь без разницы… В том месте моей души,
Где ты выходишь из спальни, из выбеленной тиши,
Где время стоит, как вкопанное, где воздух дрожит, звеня,
Никто тебя не отнимет уже, никто не возьмёт у меня.

И однажды звонят откуда-то (оттуда всегда в ночи),
И спрашивают «знали такого-то?» - (молчи, сердце, молчи!)
И говоришь, мол, глупости, этого не может быть…
Он даже не в этом городе… он должен вот-вот позвонить…

И оплываешь на пол, и думаешь: "Господи, Боже мой!"
И нет никакой Сен-Мишели... и Франции никакой...

Collapse )

анфас

(архивное, из писем)

Очевидные вещи легче всего упустить из виду. Я всё ещё учусь обходиться без слов, но тишина внутри меня по-прежнему пугает, и буквы проступают на каждой плоскости, стоит лишь на мгновение потерять бдительность.
До недавнего времени мне казалось, что из меня уходит музыка, а это просто освобождалось место для тишины. Нельзя удержать ничего из того, что тебе не принадлежит. Праччет писал, что бывают моменты в жизни, когда люди должны держать, и моменты, когда они должны отпускать. Воздушные шары предназначены для обучения маленьких детей пониманию разницы.
Разница существует во всём, на что бы мы ни обратили взор. Хитрость в том, чтобы принимать её как обычный порядок вещей. Наверное, это снова к вопросу о смирении.

Это странное ощущение, когда таксист везёт тебя по городу и всю дорогу рассказывает, как в детстве мечтал об игрушечной железной дороге, как однажды устроил истерику в «Детском мире», а потом дома весь вечер простоял в углу между шкафом и диваном, старательно отдирая обивку от последнего, «чтобы знали!»… А ты смотришь сквозь лобовое стекло, и думаешь, что здесь снимают какой-то другой фильм, совсем не про твою жизнь. Ты перепутала павильоны, и твою роль давно отдали кому-то другому.
Дождь заливает всё пространство, и город, лишённый перспективы, похож на декорацию. Но иногда достаточно просто завернуть за угол, просто завернуть за угол. И это касается всего.

Мне говорят, что счастье нельзя считать нормой, когда вокруг столько несчастных. Я больше не могу с этим соглашаться. Просто иногда эта жизнь кажется невыносимой, а любая другая – недостижимой. И возникает ощущение, что выбирать не из чего. На самом деле, радость можно извлекать из всего. Как можно из всего извлекать опыт, эмоцию, жизнь, в конце концов. Ведь даже у самой глубокой печали иногда можно взять гораздо больше, чем она берёт у нас...
анфас

из архивов

Волшебство откровений, Катя, в том, что они не делают нас счастливыми. Они нас просто делают. Они меняют какой-то молекулярный состав в наших оболочках, смещают наши внутренние диоптрии таким образом, что вопрос счастья больше не кажется первостепенным.
В детстве я не умела играть в куклы (равно, как и в дочки-матери). Я старательно наряжала кукол, делала им причёски, придумывала имена и характеры, потом строила кукольный дом, обустраивала его, украшала и улучшала. И вот, когда всё, наконец, было готово для игры, я теряла к ней интерес, Катя. Потому что не понимала, во что тут дальше играть.
Возможно, поэтому я как-то безотчётно всегда любила праздники. И Новый год, в частности. Когда нужно убрать дом, нарядить ёлку, выбрать и упаковать подарки... Вся эта суета и подготовка занимала меня гораздо больше, чем сами торжества и празднества.

Один мой друг рассказывал мне, как строил свой бизнес, как отлаживал всю эту махину, организовывал процесс. И как ему вдруг стало скучно, когда всё, наконец, закрутилось и вошло в размеренную фазу.
Катя, надо ли говорить, что многие так строят отношения. Да что там, я сама их так строила неоднократно. Идеализированный союз со всеми присущими ему надстройками и условностями. Все персонажи прошли кастинг, прочли сценарий, даже отчасти разучили роли.
А кино совсем не про это!
Это провал, Катя, это крах всей режиссуры. И проще подправить сценарий и сменить актёрский состав, чем признать это.

Нельзя осуществить реальность, которая бы нас удовлетворила. Придумать можно, Катя, а осуществить нельзя. Это похоже на работу художника-декоратора. Он создаёт некий иллюзорный мир, внутри которого сам жить не будет.
Мы, вообще, не умеем жить внутри того, что создаём. Мы не умеем проживать свою жизнь, мы умеем только всё время её "налаживать"! Мы верим, что всё наладится, когда мы найдём партнёра, когда получим хорошую работу, когда у нас будет жильё, когда мы купим машину, когда заведём детей... Всё обязательно наладится, когда мы выучим иностранный язык, съедемся, разъедемся, разведёмся, похудеем... Когда бросим курить, сменим страну, вылечим зубы и гастрит, запишемся в тренажёрку... Это бесконечная история, Катя!
Ничего никогда не наладится!
Мы сами меняем морковки у себя перед носом, потому что нам нравится рассматривать картинки нашего будущего благополучия. А жить с тем, что имеем, нам не нравится. Мы не хотим и не умеем. А в будущем нет благополучия. Там, вообще, пока ничего нет!

В детстве мне нравились все слова, которые легко рифмуются. Чем дальше, тем всё более сложных форм требовал ум и вкус. И это касалось всего, Катя! Простая красота уже не могла конкурировать с уникальностью, лёгкость с изысканностью. В какой-то момент понимаешь, что многие процессы необратимы. И тогда хочется вернуться.
А некуда, Катя, некуда.
В какой бы точке своей жизни мы ни находились, нам некуда возвращаться. Мне очень долго не давалось это понимание.
Представь себе человека, который ушёл надолго в плавание.
Дома его ждут, и он собирается вернуться.
Но ждут его не в прошлом, Катя! Это парадокс. Тем более, что для самого человека возвращение домой, вообще, находится в будущем! Хитрость в том, что ни у прошлого, ни у будущего нет собственной реальности. Всё происходит сейчас, сиюминутно. Невозможно вырваться из текущего момента. Но это именно то, что мы всё время пытаемся делать.

Мне повезло, Катя, я стала видеть красоту там, где раньше и не подумала бы её искать. Раньше мне хотелось видеть вокруг себя только всё совершенное, идеальное, абсолютное... Хотелось самой быть идеальной.
Теперь всё оказалось слишком просто.
Мы идеальны. Мы совершенны. Любой из нас, Катя. Совершенно всё вокруг, идеально. Всё такое, каким и должно быть.
Главное, чему стоит научиться, так это бессмертию в каждом отрезке времени. Раньше я жила так, словно между прошлым и будущим, вообще, ничего нет. Настоящий момент был похож на сложенный веер, по обе стороны которого текло время.
И вот сейчас его вдруг развернули!
У меня ещё не до конца развилось правильное зрение, чтобы рассматривать все тончайшие узоры на нём. И если учесть, что время - понятие относительное, то это даже не вопрос времени.
Чтобы видеть, достаточно просто смотреть.
Чтобы быть живым, достаточно просто быть живым.

____________________________
(из цикла "Письма Кате")
фото Жени Писаренко
анфас

post

Лежу под капельницей, листаю архивы.

"Позвонила мама. Сказала, что забрала в редакции журналы с моими публикациями. Сказала, что купила десять штук, и еще два ей дали. Что оставит себе четыре, а остальные пошлет мне. Сказала, что стихи мои прочитала. А потом как начала рыдать, да так горько, так громко, как ребенок. Просила прощения за то, что произвела меня на свет, сюда вот, в этот мир, который ей самой не очень-то нравился. За то, что хотела, чтобы у меня все было хорошо, но одного ее желания оказалось мало. А я ревела и говорила, мам, да ты что, ну ты чего, мам, у меня всё хорошо, это просто волшебная сила искусства. Вот так вот. Вот и поговорили. Я пишу, а мама плачет. Пиздец. Родишь ребенка, а он поэт. Ты его кормишь грудью, на руках носишь в туалет, когда у него жар, тратишь на него все деньги и всё свободное время. Мечтаешь, что будет у него школа с золотой медалью, работа интересная, красивый автомобиль, веселая свадьба, трое детишек и собака. А он, сука, вырастает поэтом, и всё у него плохо. И он пьет горькую и пишет грустные стихи, а тебе уже шестьдесят, и ты уже отдал ему всё, что у тебя было, и больше у тебя ничего нет. А он пишет и пишет, сука, а ты читаешь и плачешь..."

/Анна Ривелотэ, "Река Найкеле"/