Category: кино

анфас

Из зимних писем... (архив)

IMG_35

Письмо десятое

Катя, как сложно сохранять внутренний баланс. Какие там тонкие настройки, как хрупко равновесие… Заглядываешь в себя, как боязливый хозяин на стук извне – через глазок, будто через дырочку от пули. Там ещё столько тёмных углов, Катя. Туда хочется заходить, вооружённым до зубов, но понимаешь, что даже это не даст ощущения безопасности.
Так ребёнку всё кажется страшным в тёмной комнате. Но не самой темноты он боится, а того что рождается у него в голове. Мы населяем свой мир сами, и он совершенно не тождествен любому другому. Некоторые люди тратят огромное количество энергии, Катя, чтобы просто оставаться нормальными.

Зимой темнеет, как в театре. В этой темноте снег падает – и разбивается насмерть.
До тех пор, пока не получится высветлить всё внутреннее пространство, приходится снова двигаться по приборам. Человек сам себе - и дорога и дурак. Потому что все пути бесполезны, когда ты их знаешь, но не идешь к цели.
Обязательно, но не сейчас… непременно, но не сегодня… Катя, люди лгут, полагая, что лгут другим. Проблема в том, что все мы думаем, будто у нас есть время. Время на другой шанс, время на подготовку, время на выбор, время на поиски смысла.
А жизнь – это не поиск смысла. Жизнь – это его создание. Сейчас. Постоянно. И быть или не быть – это даже не вопрос, Катя. Это просто нерешительность.
Решать за себя иногда труднее, чем за других. А воплощать решения в жизнь – труднее вдвойне. Ибо «каждому воздастся по деяниям его». Люди простодушные вообразили, что это произойдет после смерти…

Временами чувствуешь свою уязвимость так остро, что звук падающего на пол волоска оглушает тебя.
Некоторые думают, что это так легко – быть смешным и влюблённым в 17:30 зимним вечером вторника, стоя под мокрым снегом на автобусной остановке… когда у тебя отрастают корни и крылья одновременно, и тебя разрывает от противоречивого желания – прочно стоять на земле и немедленно взмыть к небу.
Всё возможно, Катя. Но ничего не получается.
Просто потому, что долгие годы нас учили, что «ложка есть».
Когда мы были детьми, мы помнили всё, случалось оно или нет. Теперь мы забываем даже самые очевидные факты. Когда мы считали себя бессмертными, мы не жалели сил и времени на самые бесполезные занятия. Теперь мы не знаем, сколько у нас в запасе, поэтому пытаемся экономить и выбирать только самое целесообразное. Иногда я думаю, Катя, что смерть это не самое страшное в жизни. Самая большая утрата, это то, что умирает в нас, пока мы живы.

Со мной случилось ещё одно небольшое открытие. Оказывается, прошлое отпускает нас, когда становится позапрошлым. Катя, воспоминания похожи на консервацию жизни. И нужно уже научиться выгребать из памяти то, что непригодно ни для настоящего, ни для будущего. Это заблуждение, что любой опыт считается хорошим. Даже из воздушных замков стоит выбирать только те, которым ты сможешь дать хоть какой-то фундамент. Иначе твой мир наполнится миражами.
Я ещё пока не знаю, в чём смысл жизни. Я знаю только, в чём его нет. По-моему, это немало.
У нас опять идёт снег.
Из окон видно, как ветер качает деревья, и под фонарями на снегу прорисованы тени от веток. Отличная декорация для драмы или комедии. Ты замечала, Катя, что иногда это одно и то же кино?
Как бы там ни было, мы все встретимся в титрах к этому фильму.
И вот ещё что. Часто нам кажется, что стоит чуточку подправить ход своей жизни, чтобы всё было так, как надо. Не хватает только маленького чуда. Уже всё так, как надо, Катя.
Иногда не нужно быть волшебником. Нужно быть волшебством.



_____________________________
фото – А.Толчинский sashalvovskiy
анфас

Агнешка

Агнешка живёт в квартирке под самой крышей,
Стирает чулки в тазу, варит рыбу кошке,
Подолгу глядит в окно, и по будням пишет
Записки тому, кто живёт этажами выше,
Что крема для рук осталось совсем немножко.

Внутри у Агнешки летят и летят снежинки,
Она проплывает себя на блестящей льдине…
Агнешка не любит кино, не крутит пластинки,
А просто стирает чулки на ажурной резинке,
И трёт их, покуда вода в тазу не остынет.

Под окнами ездят машины и ходят люди,
Им дела нет до Агнешки - известно точно.
Но если она вдруг чулки постирать забудет,
Возьмёт и однажды их вовсе стирать не будет,
То страшно подумать, что с ней случится ночью.

А ночью чулки шуршат и в постель заползают,
И прячутся в складках, и вверх по груди струятся.
Агнешка бежит - целый таз воды набирает,
Агнешка не дура, Агнешка прекрасно знает,
Что мокрым чулкам уже на кровать не забраться.

(2009)

Photobucket
анфас

Осенние смыслы (из архивов)

Воздух такой прозрачный и звенящий, что город видится слишком резким и контрастным, будто бы одним махом вдруг сняли защитную плёнку с огромного монитора. На крыше соседнего дома монтёры сворачивают кабель, и он мерно стучит о кровлю, словно где-то вверху раскачали большой небесный маятник.
У меня на стене висят часы, которые идут в обратную сторону. На циферблате написано «Да какая разница!» Время, и в самом деле, ведёт себя очень странно.
Я люблю осень. Осенью я люблю…
Полистала свои давние записи, надёргала несколько осенних отрывков.
В это время года мне всегда хорошо писалось.

* * *

В осени всегда есть что-то трагичное. В любой красоте увядания есть этот трагизм. В любой красоте, вообще.
Но этот мягкий свет, но эти ранние сумерки, но эта интимность мира по отношению к тебе - так ощутима именно теперь.
Осень впитывает тебя аккуратно, внимательно, неспешно. Как сырой материал, как зыбкую субстанцию. Замешивает тебя очень чутко – до густоты и пластичности. И только потом, зимой, в тебе начнут кристаллизоваться новые формы, застывать изразцами, заостряться гранями…
Пожалуй, одиночество ведёт себя вот так же.

Collapse )



(Фото Евгении Писаренко)
анфас

(no subject)

Лето уходит быстро, не оглядываясь, как сбежавший любовник, как предрассветный сон. Вот оно завернуло за угол, вот мелькнуло в конце улицы, отразилось в зеркальных витринах, обдало последним теплом...
Я пью свой утренний кофе и думаю о том, что в этой красоте увядания нет никакого трагизма, никакого отчаяния. Только свет и печаль, свет и печаль...
В этом распадающемся пазле ещё можно различить самые яркие картинки сезона, самые радостные, самые памятные. Но время уже прошлось по ним своими тонкими ножницами, отсекло лишнее, разделило случайное, наметило контуры будущего внутреннего гербария...
Усталость иной раз кажется неодолимой. Вчера весь день провела в постели. Любое усилие даётся с трудом. Предательская слабость, как репетиция будущих холодов: мягкий плед, горячее питьё, легкомысленное кино. Все атрибуты глубокой осени. Мы входим в неё осторожно, по щиколотку, по колено, по пояс. Скоро город накроют затяжные дожди, и мы поплывём, большие неповоротливые рыбы, каждый к своему персональному северному полюсу. Сил нам и благоразумия...

анфас

(no subject)

"Память, проснувшись, выворачивает прошлое наизнанку,
осматривает подкладку, прощупывает швы…"
Листаешь давние фотографии, словно неспешно бредёшь через парк - сквозь тёплый воздух, скользящие взгляды, предвечерний июльский свет. Внутри медленно проворачивается калейдоскоп пустяковых мыслей. И вдруг случайный звук (запах, жест, силуэт) – и проваливаешься в другое время, в параллельную реальность, в какое-то ледяное крошево.
Всего на мгновенье, на короткую смену кадра. Но уже промёрзла насквозь, уже морозные узоры на внутренней стороне кожи, уже засыпало снегом по середину окон…
И только вечером, в отчаянной попытке отогреться, утыкаешься лицом в горячее плечо и чувствуешь, как отпускает, как пульсирует кровь в кончиках пальцев, как ничего другого не надо. Потому что больше нет ничего другого. И хорошо, если не будет.

Но за ночь кто-то снова проворачивает калейдоскоп– смена кадра, крупный план, другая оптика. Новые смыслы проступают внутри, как грифельные контуры крыш на фоне предрассветного неба.
Сегодня июль показывают в режиссёрской версии, на широкоформатном и с субтитрами. Хожу по городу, шевеля губами, чувствую себя сурдопереводчиком.
Это опять кино про любовь.





Фото Евгении Писаренко
анфас

(no subject)

Человеку всегда кажется, что его не так поняли, поняли недостаточно, не поняли совсем... Человек всячески пытается себя объяснить, растолковать, донести. Он показывает себя собеседнику и так, и эдак. И, словно драматург, хочет, чтобы другой увидел именно его (драматурга) задумку, выстроил оптику определённым образом, и чтобы никаких интерпретаций.
И шутка в том, что каждый из нас тоже драматург.
И вот так мы все проталкиваем своё кино. Кино, где мы, естественно, в главной роли. Но убедительность центрального персонажа для нас самих под большим вопросом. Поэтому мы постоянно ищем подтверждение нашего образа посредством чьей-то симпатии, благосклонности, дружбы, любви...
А нужно всего-то — развернуть камеру.
анфас

Из цикла "Кого я помню". Валерка.

Валеру Кораблёва можно было наверняка найти в трёх местах: в гастрономе «Октябрь», в сквере у кинотеатра и на троллейбусной остановке возле школы. Кораблёва в районе знали все – он был местным сумасшедшим. На самом деле Валера был просто умственно отсталым ребёнком, хотя все называли его контуженым (возможно, потому что кисти рук он всё время поджимал к груди, как поджимает собака ушибленную лапу).
В тот период, который всплывает у меня в памяти, Валере было от 16 до 20 лет, точнее никто определить не мог, а сам он не знал. Но постоянно повторял, что скоро-скоро пойдёт в армию (хотя и в школу-то никогда не ходил). Он был длинным и тощим, очень сутулым, и ходил как-то странно – бочком.

Валера носил неизменный свитер в полоску и вязанный берет. К берету Кораблёв относился по-особому и не снимал его ни зимой, ни летом. Было такое впечатление, что он и спал в нём. Мальчишки из младшей школы знали эту его слабость и частенько ею пользовались. Пробегая мимо троллейбусной остановки, они срывали с Валеры берет с криками:
- Догони, контуженый! Догони-догони!..
Валера никогда не бегал. И никогда не плакал. Никто вообще никогда не видел, чтобы он плакал. Он наклонял голову набок, прикладывал ладонь к щеке и начинал выть, как сирена. Это было смешно и жутко одновременно. Девчонки Валеру жалели и немного побаивались, но захваченные общим азартом, частенько участвовали в этих игрищах. (Я и по сей день не знаю, почему детям так нравится, чтобы за ними бегали, чтобы догоняли. Ведь даже в «салочках» никто не хочет быть водящим, а только убегающим. А сколько раз я сама маленькая радостно кричала кому-то: «Не догонишь, не догонишь!»)
Кто-то из взрослых обычно отбирал у мальчишек берет, стыдил их и отдавал Кораблёву.
Зимой на берете появлялись завязочки - мама Валеры боялась, что сын простынет. Но завязочки не прижились. Пару раз мальчишки чуть не оторвали Валере уши, и завязочки пришлось отрезать.

Каждый день Валера ходил в гастроном. Мама вручала ему деньги, записку и вешала сетку на плечо (помните фильм «Гостья из будущего» - там главный герой в такой сетке носил бутылки из-под кефира). В гастрономе Валера мог проводить несколько часов. Его завораживало течение очередей, действия продавцов за прилавками, обилие разных предметов на стеллажах… В гастрономе Валеру никто не трогал, все продавцы ему улыбались, и тут он чувствовал себя в безопасности.
Но однажды Кораблёва побили, прямо возле гастронома, отобрали сетку и сдачу. Это были не наши, не местные. Наши, хоть и не святые, хоть поиздеваться всяко любили, но Валеру бы не тронули. С тех пор в магазин он ходил только за руку с мамой, а гулял только в сквере у кинотеатра. Как раз в этом сквере мне и довелось с ним однажды побеседовать.

Начались летние каникулы, все разъехались, и я маялась от скуки. Было мне лет 8-9. Валера сидел на лавочке, в свитере и берете, и ковырял землю носком сандалии. Я немножко походила вокруг, покрутила пустую карусель, покачалась на качелях и подсела к нему на лавочку. Он весь сжался, наклонил голову набок и прижал рукой берет.
- Валерка, тебе не жарко в берете? – спросила я.
- Мне не жарко в берете, - ответил Валера.
- А ты умеешь читать?
- Я умею читать.
- А писать умеешь?
- Я умею писать буквы! Я знаю мой адрес! – и Валера с выражением рассказал мне название города, улицы, номер дома, квартиры и свою фамилию. – Я скоро пойду в армию!
Мы немножко посидели молча.
- Я поеду в армию на троллейбусе, - сказал Валера.
Мы ещё немножко посидели, и за Валерой пришла мама. И
я сказала:
- Мне пора. Пока, Валерка! – я просто не знала, что еще сказать.

Спустя неделю, как-то вечером бабушка мне говорит:
- Приходила Мария Кораблёва. У неё там беда какая-то с Валеркой. Ты что, дружишь с ним, что ли?
- Ты что, бабуля? Как с ним можно дружить? Так, посидели в сквере один раз.
- Он там истерики устраивает… говорит, чтобы ты шла к ним жить. Говорит, что вы скоро вместе пойдёте в армию! – бабуля вздохнула. - Ну дурак дураком!.. Мария его уже неделю из дома не выпускает. Она просила, чтобы ты поговорила с ним. Ну, чтобы сказала, что, мол, девочек не берут в армию, или что ты уже была в армии… что туда два раза не ходят. Он поверит.
Так я поговорила с Кораблёвым во второй и последний раз. Я даже развила тему: сказала, что напишу ему письмо в армию, что все будут ему завидовать, что никто не будет больше срывать с него берет…
Последующие месяцы я старалась Кораблёва избегать. Да он и появлялся не так часто, и обычно с мамой. А там и школа началась. Я сперва побаивалась, что все узнают, как я с контуженым общалась. Но потихоньку и сама об этом забыла, всё затёрлось, затерялось в памяти…

А однажды мне кто-то сказал, что пропали куда-то Кораблёвы, давненько уж. Ходили слухи, что они уехали куда-то к родственникам, ещё поговаривали, что умерла Мария, а Валерку в интернат забрали. Другие говорили, что Валерка помер. А я думала - это ведь страшная вещь, когда люди живут среди людей, а потом вдруг деваются куда-то, и никто толком не знает, куда… Бабушка даже справлялась как-то в ЖЕКе, мол, куда выписались, с кем говорили, что с квартирой стало? Оказалось, что квартиру они снимали, поэтому никто ничего толком не знает.
...Я до сих пор, когда слышу имя Валера, всегда Кораблёва представляю. Как он едет на троллейбусе в армию, в своём полосатом свитере, вязанном берете, и с сеткой для продуктов на плече.
анфас

Написанное в октябре (стихи разных лет)

Когда я снова с контуром сольюсь,
Когда мне будет нечего терять,
Я из картины выпаду опять,
И тем спасусь…

Когда меня вкопают в этот свод,
Где лишь глазами трогать облака,
Я распадусь на буквы языка,
И плоть стечёт...

* * *

Какой мы мир не сотворили,
какой мы храм не возвели!
Так бережно свой сад растили,
а извели на костыли...
стесали до трухи, до пыли,
до астмы, до опухших век...
И даже плот не сколотили,
хотя мечтали про ковчег.

* * *

Collapse )
анфас

(no subject)

Осень так близко, что чувствуется уже во всём, и всё говорит о ней. Ранние сумерки, желтизна в кронах деревьев, ночные сквозняки в коридоре, что-то неуловимое в лицах...
– Август, август! – говорю я себе.
Но нет... Вот уже совсем новая оптика, чуть контрастнее пространство, чуть длиннее тени, немного другая перспектива – и мы видим совсем иное кино.
Город потихоньку остывает и готовится к смене декораций. Ещё ничего не произошло, всё только подразумевается. Но невидимые стрелки, описывая большой годовой круг, давно миновали середину. Дело к холодам, к неминуемой зиме...
Но сперва сентябрь.
Сперва природа вспыхнет красным и оранжевым, медью и охрой, будет много ветра и пронзительного осеннего света. Будет уходящее тепло – с тонкими паутинками, с мягкими полутонами.
Всё увидеть, всё почувствовать, ничего не упустить. Наблюдать, как грифельные ветви проступают на фоне неба, как звёзды становятся ярче, а облака ниже, как раздвигается пространство внутри и снаружи, как оно становится почти бесконечным...

И горний мир, и мир подлунный весь
Покуда спит, окутанный ветрами,
Давай займёмся жизнью прямо здесь –
Кто знает, что случится завтра с нами.
анфас

(no subject)

Ветер, ветер, почти неделю дует ветер... Я подставляю ему лицо, глупую свою голову, свежеотросшие волосы, щурюсь ему навстречу, улыбаюсь.
Я качаюсь, "словно лист на запястье голой ветки", но держусь крепко.
Не время ещё... ещё не время...
По утрам в окнах стремительно плывут облака – серые по белому, белые по голубому. Причудливые формы, диковинные звери, словно там наверху идёт парад воздушных змеев.

45.91 КБ

Скоро я сяду в длинный колыбельный поезд, подгоняемый ветром, и поеду в своё новое лето. Это лето уже красуется на всех рекламных билбордах: густой зеленью парковых аллей, жёлтыми островками одуванчиков, брачными танцами голубей, красными капельками божьих коровок, упругими цветками магнолий... Кто-то уже вставляет его в огромный проектор, как плёнку с цветным диафильмом или документальным кино.
Там всё про меня. Никаких дублей, только прямые трансляции.

Если бы про вас сняли фильм, то какой жанр вы бы предпочли?