Category: космос

руки

(no subject)

Однажды давно, когда я жила в Риме, у меня случился такой день (был как раз сезон зимних дождей), когда мне некуда было пойти. Было сыро, холодно, на мне было кашемировое полупальто, которое насквозь промокло и стало ужасно тяжёлым. Я бродила почти весь день по городу, у меня было совсем мало денег. Ещё у меня были ключи от квартиры, которыми я могла воспользоваться только поздно вечером.
Город был холодным и прекрасным. И безучастным, как и положено Империи.
И я прекрасно помню, что в тот день я думала о том, что в человеческой жизни так много печали и несправедливости. Что очень трудно самому себя пожалеть и утешить, если никто больше не принимает в тебе участия. Что всех спасает, наверное, только любовь. И взаимность.
Я так хорошо помню это состояние ещё и потому, что на тот момент у меня была любовь. Во всяком случае, мне казалось, что была. И она не грела. И ни от чего не защищала.

Казалось, любовь – это светящаяся субстанция, яркая звезда в центре космоса. И когда она, наконец, засияет для тебя, ты будешь спасён. Ты станешь сильным, бесстрашным и неуязвимым. Ты будешь великаном, Гулливером, ты поднимешься над всей этой суетой, и маетой, и неустроенностью… И будешь думать только о высоком и прекрасном.
Но получается как раз наоборот.
Потому что любовь несоизмеримо больше и волшебнее, чем центр нашего космоса. Она и есть этот самый космос. Бесконечный, прекрасный и пугающий. И когда он случается с тобой, ты зависаешь в невесомости – маленький, удивлённый, беспомощный. А потом тебя протаскивает по всем камням, и ухабам, и неровностям, словно штормовая волна сходит обратно в море и тащит по гальке всё, что попалось на пути. И первое, о чём ты думаешь, это не вопрос собственного спасения. Ты думаешь, уцелел ли тот, кто рядом.

Так вот тогда, в Риме, я не умела ещё любить. Во мне этого не было ещё. Я умела быть эгоистичной, капризной, честолюбивой, много мнящей о себе. Я любила игры и провокации, я считала, что мир здорово мне задолжал. Я была неспособна увидеть всю эту историю целиком, а только одну её часть. В которой мне недодали чувств, или эмоций, или заботы…
Потому что вся история – это когда ты смотришь на самого близкого человека, и одновременно (здесь и сейчас) знаешь и чувствуешь: и энергетику знакомства, и весь этот трепет и страх, и момент первого соития, и ваши радостные поездки, и ссоры до слёз, и перемирия до рассвета, и совместные проекты, и его потом предательство, или свою потом измену, и безоблачное счастье, и болезни, и отношения с родителями, и всю злость, которая потом накопится, и всю нежность, которую некуда девать, и ещё счастье, и страх, и ваше расставание, и муку, и боль … всё одновременно.
Иногда я думаю, что всё, что человек может оставить по себе – это историю своей любви. И маршрут своего движения к свету.
И, по факту, это всё равно одно и то же.
руки

письмо восьмое

Photobucket

Вопрос, где лучше жить, как правило, не стоит: приходится жить там, где получается. Многие вопросы, Катя, снимаются с повестки дня сами собой. Нужно перестать заострять внимание на том, что далеко впереди или позади. Пространство жизни расширяется совсем в других направлениях. И когда начинаешь постигать эту новую геометрию, то видишь, как подвергаются испытанию все твои базовые очевидности.
Жизнь уже не так сильно похожа на цветной калейдоскоп, как в детстве. Но теперь иные рисунки ты можешь складывать самостоятельно, не уповая на случай, не сетуя на производителя. Чем дальше, тем интереснее, Катя. Вовлечённость мира в нашу жизнь носит не столько эпизодический, сколько импульсивный характер. И никогда не знаешь, за каким занятием будешь застигнут.

Чем старше становишься, тем сложнее найти что-то такое, на что можно было бы потратить пару лет жизни. Что-то такое, что задало бы интенсивность и смысл твоему существованию. Начинаешь экономить время, словно есть какие-то занятия поважнее. Смерть всё равно опережает нас по очкам.
Что же до любви, то она вовсе не занятие, либо же занятие другого порядка… Она, пожалуй, один из самых надёжных механизмов по сгущению реальности и, в каком-то роде, способ спасения от бессмыслия. Насколько это спасение может быть мнимым, Катя, другой вопрос. В любом случае, любовь – ещё и вариант некой самоидентификации, поскольку внимание предельно заострено и обращено не только на другого человека (хотя это безусловно, и часто в первую очередь), но и на себя. Происходит внутренняя самонастройка, структурирование, где все системы уже тяготеют не к хаосу, но к гармонии, к космосу… И тогда кажется, что это оправдывает практически всё.

В полнолуние встретить посреди города настоящего астронома (звездочёта?) – не волшебство ли? Сквозь окуляр большого телескопа по очереди рассматривать жёлтые кольца Сатурна или пульсирующее тело Арктура, снова чувствовать себя детьми, увидевшими чудо. Потом идти мимо пляшущих фонтанов, улыбаться всю дорогу до дома, заговорщицки переглядываясь, и быть связанными новой прекрасной тайной. Почти забытое ощущение…
Странное дело, ребёнок смотрит одни и те же фильмы, раз за разом, и ему хватает. А мы думаем, что бы такого ещё посмотреть. Нам недостаёт новизны внутри нас. Мы калибруем впечатления по однажды отлаженной схеме, а она устарела, Катя, она больше не работает. Опыт отнюдь не мешает нам повторить любую прежнюю глупость, но мешает получить от нее прежнее удовольствие. Начинаешь обращать внимание на самые простые вещи. Фокус в том, что нет ничего уникальнее простых вещей, Катя.

Если смотреть оценивающе на свою нынешнюю жизнь, можно найти массу поводов для недовольства собой, для сожалений или разочарований. С возрастом пора освоить эту тонкую и непростую науку – не смотреть оценивающе на свою нынешнюю жизнь. Соблазн всегда велик, Катя, всегда велика опасность промахнуться с ценой. А целесообразность любых претензий к миру равна нулю. В конце концов, мы не на базаре. За наше прошлое, к примеру, никто не даст ломаного гроша. Оно бесценно только для нас самих. Но и мы не можем выменять его ни на будущее, ни тем более на настоящее. Нужно просто делать то, что должно. Нужно просто стараться быть безупречными.
Нужно просто двигаться в сторону света.
Такого места, где все поступки последовательны, а знания чудесным образом освобождают от внутренних противоречий, где все идеалы вечны и ценности абсолютны, где любовь и красота правят миром, а все отношения прекрасны и гармоничны, где «походка - танец, а слова – псалом»… такого места, Катя, на земле не существует.
Но мы туда идём.


___________________
фото Жени Писаренко
анфас

(no subject)


Я совсем не помню его в профиль.
Всё силюсь вспомнить – и никак.
Он всегда смотрел на меня в упор, всегда был повёрнут ко мне всем лицом, всем телом, всем пространством… Не через плечо, не между делом (мол, я тебя слышу, я тут), а на любой толчок пульса – «я тебе весь».
И это было главное. Это всё оправдывало.
Потому что слова ничего не решают.
Нет, я не могла бы написать его портрет, нет. Я даже фоторобот не могла бы составить. Хотя, кажется, каждую чёрточку помню до мелкой гравировки.
Просто – зачем?

Случаются такие вещи, такие истории или события, про которые всегда сразу знаешь: вот это навылет, а это разрывная, это по касательной, это вхолостую…
А бывают золотые пули. Входят мягко, на раз, не задев ни одного жизненно важного органа. И остаются где-то там, куда ни одному скальпелю не добраться.
И всё! И совершенно неоперабельно.
И носишь потом всю жизнь.

Если в конце (ну совсем уже потом, когда наши тела станут отделять от всего того, чем мы есть на самом деле) будет сбор какого-то особо ценного металлолома – пусть тогда тебя из меня вынут и отольют какую-нибудь далёкую яркую звезду.
И даже если её не различит ни один телескоп, я знаю – она будет прекрасна.
анфас

(no subject)

Она говорит:
- Ты прекрасная, прекрасная!
А я думаю: «Закрыть глаза, прислонится виском, не различать времени суток…»
Мне хочется глупой, убийственной, беспричинной нежности. Хочется бесполезных слов, способных быть произнесёнными лишь этим голосом. Однократно.
Она говорит:
- Не думай, не думай!
И от лёгкого касания качается колыбельный космос и облетает млечная пыль прямо в чашку с утренним кофе.
А я думаю: «Не сейчас, не сейчас… Мои воины на побывке, посты сняты, стража дремлет, и у каждого детское лицо…»
Я не стану держать осаду, я сдамся на милость, я опомнюсь, когда уже будет поздно, непоправимо поздно.
Она говорит:
- Иди ко мне, не бойся! Я прорасту в тебя сладкими цветами.
И я иду… о, нежнейшая из пыток… и кто меня остановит?
анфас

* * *

Прозрачный хай-тэковский лифт медленно тащит нас вверх по стеклянной трубе, мы отражаемся в узких зеркалах, прижавшись спинами к перегородке мира. Нам бы хотелось, чтобы этот лифт был в Париже или Стокгольме, в крайнем случае – в Токио или Вене…
Наша погибающая Империя расстилается внизу, мерцая ночными огнями, пока ещё безымянная. А под ней, ещё глубже, грохочет подземка – прирученная преисподняя нашей действительности (жетон для Пиларта – и ты пропущен).

Мы плывём над всем этим, уже не связанные с арматурой строения ни стальными тросами, ни подъёмными механизмами.
Персональный космос посреди замёрзшего мегаполиса.
Стеклянный куб качается над городом, как кабинка "чёртового колеса". Я поминутно утыкаюсь носом тебе в плечо, а ты наклоняешься и целуешь меня в ложбинку между шеей и ключицей.
Северное полушарие моего мозга медленно оттаивает и растрескивается тонкими желобками, словно твой голос врезают в него иглой для винила - вечный саунд в моей голове: Пина-Пина…

В складках небесных простыней наши тела так текучи, так уродливы в своём совершенстве. В темноте твоё лицо светится, как у божества. И весь ты, как новорожденный Шива на гладком шёлке постели, а я вся, как «мудра-шанкха». Древнейший ритуал еженощной смерти, неизбежность ежедневного бессмертия…
Наши ангелы-хранители пьяны, и пока они спят в обнимку на диване в холле, я спаиваю тебя вермутом, как птенца, прямо изо рта. Твои глаза меняют цвет, а голос - тембр.
Время меняет ход, а серце - ритм.
Город меняет имя, а календарь – тысячелетие.
Мы бежим по переходу, и наше отчаянье пахнет мандариновой кожурой и фруктовым «Орбитом». Не оглядывайся, не оглядывайся…

Пока ты делаешь бумажного журавлика из конфетной обертки, на маленькой планете погибает вверенная тебе роза.
Каждую минуту кто-то погибает на одной из маленьких планет… Нет, мы не в ответе. Нет, не верь, это капкан (нас обманули ещё в детстве). У любви нет капканов.
Наши ошейники пахнут репеллентом. Сорви. Бежим со мной! Из этого карманного Шоушенка, из этого уютного изолятора.
И если нам перекроют кордоны, у нас всегда есть два жетона в запасе.

Прозрачный лифт ползёт вверх, вдоль стального хребта здания, словно по кроличьей норе.
Если посмотреть вниз, то можно различить вытоптанное в снегу: «Я вернулась. Твоя Пина».
И если закрыть глаза, то легко представить, что мир населён только нами. Ты берешь меня за руку, и от близости твоей кожи моё нутро сводит судорогой. Рёбра каменеют, словно кованные цветы в перилах лестниц.
Я задерживаю дыхание.
Время останавливается… ждёт… и начинает течь в обратном направлении.
Если есть жизнь после смерти, то это она.
Лифт остановился десятью годами раньше. Но однажды утром я просыпаюсь от того, что ты поёшь в ванной!..
И вдруг где-то внутри обрывается стальной трос, и я лечу вниз. Вместе с лифтом, с нашим космосом, с целой россыпью маленьких планет. От моего крика лопаются стёкла и барабанные перепонки.
И наши ангелы-хранители одномоментно просыпаются от похмельного сна и приступают, наконец, к своим прямым обязанностям.
анфас

Ветер из созвездия Псов

Мы живём на пригорке, который утопает в зелени буковых деревьев, и ещё других, с такими фигурными листиками, всё время забываю название. Если выглянуть из окна, то видно много неба, крашеный заборчик, маленькую голубятню и верхушки крыш, покрытых гевронской черепицей. Наша крыша издалека выглядит точно так же. Черепицу возит из Геврона старик Йегван. Уговорить его легко, а найти трудно. Отец караулил Йегвана несколько месяцев. Зато теперь – красота! Ну сами поглядите.
Если выйти за дверь и спуститься на пару ступенек, аккуратно выложенных цветными кирпичиками, то попадаешь сразу в город. Ну, не прямо вот сразу, сперва надо выйти за калитку. Сделать это не так просто. Калитка тяжёлая и упрямая. Если тебе в город не очень-то надо, то ты ни в жизнь её не откроешь, хоть через забор лезь. А за забором - ежевичные кусты, все ноги исцарапаешь.
У нас весь город такой – упрямый и изменчивый, как калейдоскоп. Город не город, а городок, городишко даже. Из конца в конец пешком - минут пятнадцать, а бегом – так и до вечера не управиться. Тут нет ни фонарей, ни указателей, да и улиц как таковых нет. Вот она, вроде бы, есть, ровненькая, уложенная гладкой серенькой брусчаткой, с аккуратными палисадниками по обе стороны. А чуть зазевался, глядь – стоишь на площади, и брызги от фонтана пылью оседают на щеке. Чудеса, да и только. Впрочем, тут такому никто не удивляется, у нас это в порядке вещей.
Бывает, выйдешь утром в булочную, а попадёшь в коморку к сапожнику Стурле. Вот и славно, заберёшь отцовские туфли, подбитые новенькой тугой резиной. Стурле заулыбается, всплеснёт руками:
- Да кто же ты у нас будешь? Да неужто внучка моряка Ёвина? Да когда же ты так подрасти успела? Дай-ка вспомню, как тебя зовут…
- Сулья, - говоришь и улыбаешься.

Трамонтан - (от лат. trans-montes ) – свежий, но холодный северный ветер, типа боры и мистреля, сопровождающийся хорошей погодой. Над пологими берегами приобретает черты фена. Иногда достигает силы бури.

Городок наш называется Фруйен, и фруйенцы – очень улыбчивый народ. Они просыпаются с улыбкой и с улыбкой засыпают. Они улыбаются, читая утренние газеты, запуская в небо голубей, расчёсывая детишкам непослушные кудри. Даже ругаются они улыбаясь.
Наш город облюбован ветрами. Они чувствуют себя здесь хозяевами и носятся вдоль стен и заборов туда-сюда, забираются во все щели, заглядывают в дома, воруют бельё с верёвок, обрывают листья, свистят, поют, воют. Фруйенцы знают их все по именам. И если в городе совсем тихо – ждать беды. Но совсем тихо, к счастью, не бывает. Поэтому всегда есть работа флюгерам и дворникам.
День тут начинается поздно, а заканчивается рано. И все всё успевают.
Наверное, я одна в городе просыпаюсь в пять часов утра. И только когда сплю в родительской комнате, то позже. Всё потому, что мои окна выходят на восток, и мне первой солнце забирается под ресницы. А зашторивать окна у нас не принято. Я сладко потягиваюсь и достаю из-под подушки книгу (я даже сплю плохо, когда под подушкой книги никакой нет). И вся моя комната, и вся улица, и весь Фруйен пропадают куда-то в два счёта. И пока солнце не поднимется достаточно высоко, чтобы разбудить молочницу с её настырным колокольчиком, я путешествую по дальним странам - то бесстрашным корсаром, то благородным рыцарем, то капризной принцессой, то уличной танцовщицей… И ничего прекрасней этого на свете не бывает.
- Давай сошьём для Сульи занавески, - говорит отец. – Пусть поспит подольше.
Но мама отвечает, что света должно быть много. И это правильно, я считаю. А глазеть на нас всё равно некому, наш домик выше всех на пригорке. По вечерам из моего окна мне лучше других видно звёзды, особенно вон ту, яркую. Дедушка говорил, что её зовут Сириус из созвездия Псов. Для моряков это очень важная звезда.
Иногда мне жаль, что я разучилась спать днём, ведь именно днём мне снилось море… море, которого я никогда не видела…

Collapse )
анфас

(no subject)

Во дворе росло огромное ореховое дерево, а под ним были самодельные качели. Качели сделал мой дед, а орех посадил прадед.
На качелях я представляла себя космонавтом. Я откидывала туловище назад (почти горизонтально), закрывала глаза и сочиняла космос. Один раз я потеряла ориентацию и чувство реальности, разжала руки и слетела, ободрав спину и ударившись головой. После этого дед сделал на качелях спинку и мой космос закончился.
На орех я научилась лазить еще до школы. Самое сложное было – достать до нижней ветки. Я знала каждый выступ, последовательность всех движений. Я даже сейчас могу восстановить весь маршрут по памяти. На самом верху у меня было «гнездо» – удобная рогатка из толстых веток, где можно было комфортно устроиться и читать. Так интересно мне больше нигде не читалось. Однажды я уснула на орехе. Бабушка сперва меня звала, а потом перестала – боялась, что я проснусь и от испуга упаду. Дед был на работе, и бабушка позвала соседа. Сосед полез на орех и крепко схватил меня одной рукой поперёк туловища. Я так заорала, что он испугался и упал. Потом ходил месяц в гипсе. Мне запретили лазить на орех.
Но после этого я ещё кучу раз слетала с качелей и падала с деревьев. Потому что на свете очень много разных деревьев и качелей. И представить, что всё вот это совсем не для меня – было совершенно невозможно.
Это потом уже я смотрела вокруг и понимала, сколько всего на свете совершенно не для меня! И я пыталась представить тех людей, для которых вот это всё… И представляя их, я завидовала…
И только много позже я узнала, как можно обладать всем. Нужно просто оставить попытки всё это присвоить. Просто знать, что всё твоё. Вообще всё! Как в детстве…
анфас

(no subject)

Я не прокутила вашу любовь, не пропила, не прогуляла... я не разбазарила ни капли, не променяла, не растратила... Вы, любившие меня и любящие, можете быть спокойны.
Моё сердце огромно, хотя стенки его всё тоньше и тоньше. Это оттого, что оно переполнено любовью. Там всё - ваши улыбки и взгляды, поцелуи, слова, касания, ваши письма, стихи и слёзы...
Вчера я сидела в кресле у телевизора и это опять случилось. Меня накрыло прямо с головой, с комнатой, с целым кварталом... Да что там! Со всей планетой!.. Прямо в грудной клетке взорвалось солнце и брызнуло наружу слезами.
Эту любовь раздать бы неимущим, одарить одиноких, поделить между детьми. Но так поступить можно лишь со своей, взрощенной внутри, обогретой своим дыханием, омытой собственной кровью. А моё сердце наполнено чужой, не моей, но мне подаренной. И я ничего не умею с ней поделать. И сколько бы ни пыталась отдать любовь этому миру, мир берёт только мою, а вашу не тронет.
Однажды, не умея вместить больше ни капли любви, сердце моё потечёт всеми порами и трещинками, затопит меня всю по самые облака. И я стану - любовь. И тело моё, неузнанное и пустое, прибьёт теченьем к седьмому небу.
Приходите тогда с ковшиками и кувшинами, плошками и ведёрками - всё верну сполна, по самые венчики...

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket
анфас

К беседам о пустоте.

Пустота, Ничто, Молчание - первичны и представляются колыбелью всего существования. Будучи источником всего, пустота не может быть произведена из чего-то, равно как и подвешена. Она как бы объемлет известный нам феноменальный космос и сверху, и снизу.
Пустота находится за пределами пространства и времени, за пределами какого бы то ни было рода форм, любых полярностей - света и тьмы, добра и зла, стабильности и движения, созидания и деструкции, экстаза и агонии. Ничто конкретное не существует в этом состоянии, но ничто, являющееся частью существования, не кажется здесь также и отсутствующим. Эта пустота беременна всем существованием, поскольку содержит всё в потенциальной форме.
И гараздо понятнее теперь становятся "загадочные места буддийских текстов, где форма приравнивается к пустоте, а пустота - к форме"(с).
Вот это "всё" в потенциальной форме - и делает переживание опыта пустоты (эмпирического отождествления с ней) таким острым и глубоким одновременно, словно начало очередных родовых схваток в предверии появления "нечто" без какого бы то ни было прецедента, достаточной причины или начального импульса.