Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

руки

письмо восьмое

Photobucket

Вопрос, где лучше жить, как правило, не стоит: приходится жить там, где получается. Многие вопросы, Катя, снимаются с повестки дня сами собой. Нужно перестать заострять внимание на том, что далеко впереди или позади. Пространство жизни расширяется совсем в других направлениях. И когда начинаешь постигать эту новую геометрию, то видишь, как подвергаются испытанию все твои базовые очевидности.
Жизнь уже не так сильно похожа на цветной калейдоскоп, как в детстве. Но теперь иные рисунки ты можешь складывать самостоятельно, не уповая на случай, не сетуя на производителя. Чем дальше, тем интереснее, Катя. Вовлечённость мира в нашу жизнь носит не столько эпизодический, сколько импульсивный характер. И никогда не знаешь, за каким занятием будешь застигнут.

Чем старше становишься, тем сложнее найти что-то такое, на что можно было бы потратить пару лет жизни. Что-то такое, что задало бы интенсивность и смысл твоему существованию. Начинаешь экономить время, словно есть какие-то занятия поважнее. Смерть всё равно опережает нас по очкам.
Что же до любви, то она вовсе не занятие, либо же занятие другого порядка… Она, пожалуй, один из самых надёжных механизмов по сгущению реальности и, в каком-то роде, способ спасения от бессмыслия. Насколько это спасение может быть мнимым, Катя, другой вопрос. В любом случае, любовь – ещё и вариант некой самоидентификации, поскольку внимание предельно заострено и обращено не только на другого человека (хотя это безусловно, и часто в первую очередь), но и на себя. Происходит внутренняя самонастройка, структурирование, где все системы уже тяготеют не к хаосу, но к гармонии, к космосу… И тогда кажется, что это оправдывает практически всё.

В полнолуние встретить посреди города настоящего астронома (звездочёта?) – не волшебство ли? Сквозь окуляр большого телескопа по очереди рассматривать жёлтые кольца Сатурна или пульсирующее тело Арктура, снова чувствовать себя детьми, увидевшими чудо. Потом идти мимо пляшущих фонтанов, улыбаться всю дорогу до дома, заговорщицки переглядываясь, и быть связанными новой прекрасной тайной. Почти забытое ощущение…
Странное дело, ребёнок смотрит одни и те же фильмы, раз за разом, и ему хватает. А мы думаем, что бы такого ещё посмотреть. Нам недостаёт новизны внутри нас. Мы калибруем впечатления по однажды отлаженной схеме, а она устарела, Катя, она больше не работает. Опыт отнюдь не мешает нам повторить любую прежнюю глупость, но мешает получить от нее прежнее удовольствие. Начинаешь обращать внимание на самые простые вещи. Фокус в том, что нет ничего уникальнее простых вещей, Катя.

Если смотреть оценивающе на свою нынешнюю жизнь, можно найти массу поводов для недовольства собой, для сожалений или разочарований. С возрастом пора освоить эту тонкую и непростую науку – не смотреть оценивающе на свою нынешнюю жизнь. Соблазн всегда велик, Катя, всегда велика опасность промахнуться с ценой. А целесообразность любых претензий к миру равна нулю. В конце концов, мы не на базаре. За наше прошлое, к примеру, никто не даст ломаного гроша. Оно бесценно только для нас самих. Но и мы не можем выменять его ни на будущее, ни тем более на настоящее. Нужно просто делать то, что должно. Нужно просто стараться быть безупречными.
Нужно просто двигаться в сторону света.
Такого места, где все поступки последовательны, а знания чудесным образом освобождают от внутренних противоречий, где все идеалы вечны и ценности абсолютны, где любовь и красота правят миром, а все отношения прекрасны и гармоничны, где «походка - танец, а слова – псалом»… такого места, Катя, на земле не существует.
Но мы туда идём.


___________________
фото Жени Писаренко
анфас

(no subject)


Я совсем не помню его в профиль.
Всё силюсь вспомнить – и никак.
Он всегда смотрел на меня в упор, всегда был повёрнут ко мне всем лицом, всем телом, всем пространством… Не через плечо, не между делом (мол, я тебя слышу, я тут), а на любой толчок пульса – «я тебе весь».
И это было главное. Это всё оправдывало.
Потому что слова ничего не решают.
Нет, я не могла бы написать его портрет, нет. Я даже фоторобот не могла бы составить. Хотя, кажется, каждую чёрточку помню до мелкой гравировки.
Просто – зачем?

Случаются такие вещи, такие истории или события, про которые всегда сразу знаешь: вот это навылет, а это разрывная, это по касательной, это вхолостую…
А бывают золотые пули. Входят мягко, на раз, не задев ни одного жизненно важного органа. И остаются где-то там, куда ни одному скальпелю не добраться.
И всё! И совершенно неоперабельно.
И носишь потом всю жизнь.

Если в конце (ну совсем уже потом, когда наши тела станут отделять от всего того, чем мы есть на самом деле) будет сбор какого-то особо ценного металлолома – пусть тогда тебя из меня вынут и отольют какую-нибудь далёкую яркую звезду.
И даже если её не различит ни один телескоп, я знаю – она будет прекрасна.
анфас

(no subject)

Она говорит:
- Ты прекрасная, прекрасная!
А я думаю: «Закрыть глаза, прислонится виском, не различать времени суток…»
Мне хочется глупой, убийственной, беспричинной нежности. Хочется бесполезных слов, способных быть произнесёнными лишь этим голосом. Однократно.
Она говорит:
- Не думай, не думай!
И от лёгкого касания качается колыбельный космос и облетает млечная пыль прямо в чашку с утренним кофе.
А я думаю: «Не сейчас, не сейчас… Мои воины на побывке, посты сняты, стража дремлет, и у каждого детское лицо…»
Я не стану держать осаду, я сдамся на милость, я опомнюсь, когда уже будет поздно, непоправимо поздно.
Она говорит:
- Иди ко мне, не бойся! Я прорасту в тебя сладкими цветами.
И я иду… о, нежнейшая из пыток… и кто меня остановит?
анфас

* * *

Прозрачный хай-тэковский лифт медленно тащит нас вверх по стеклянной трубе, мы отражаемся в узких зеркалах, прижавшись спинами к перегородке мира. Нам бы хотелось, чтобы этот лифт был в Париже или Стокгольме, в крайнем случае – в Токио или Вене…
Наша погибающая Империя расстилается внизу, мерцая ночными огнями, пока ещё безымянная. А под ней, ещё глубже, грохочет подземка – прирученная преисподняя нашей действительности (жетон для Пиларта – и ты пропущен).

Мы плывём над всем этим, уже не связанные с арматурой строения ни стальными тросами, ни подъёмными механизмами.
Персональный космос посреди замёрзшего мегаполиса.
Стеклянный куб качается над городом, как кабинка "чёртового колеса". Я поминутно утыкаюсь носом тебе в плечо, а ты наклоняешься и целуешь меня в ложбинку между шеей и ключицей.
Северное полушарие моего мозга медленно оттаивает и растрескивается тонкими желобками, словно твой голос врезают в него иглой для винила - вечный саунд в моей голове: Пина-Пина…

В складках небесных простыней наши тела так текучи, так уродливы в своём совершенстве. В темноте твоё лицо светится, как у божества. И весь ты, как новорожденный Шива на гладком шёлке постели, а я вся, как «мудра-шанкха». Древнейший ритуал еженощной смерти, неизбежность ежедневного бессмертия…
Наши ангелы-хранители пьяны, и пока они спят в обнимку на диване в холле, я спаиваю тебя вермутом, как птенца, прямо изо рта. Твои глаза меняют цвет, а голос - тембр.
Время меняет ход, а серце - ритм.
Город меняет имя, а календарь – тысячелетие.
Мы бежим по переходу, и наше отчаянье пахнет мандариновой кожурой и фруктовым «Орбитом». Не оглядывайся, не оглядывайся…

Пока ты делаешь бумажного журавлика из конфетной обертки, на маленькой планете погибает вверенная тебе роза.
Каждую минуту кто-то погибает на одной из маленьких планет… Нет, мы не в ответе. Нет, не верь, это капкан (нас обманули ещё в детстве). У любви нет капканов.
Наши ошейники пахнут репеллентом. Сорви. Бежим со мной! Из этого карманного Шоушенка, из этого уютного изолятора.
И если нам перекроют кордоны, у нас всегда есть два жетона в запасе.

Прозрачный лифт ползёт вверх, вдоль стального хребта здания, словно по кроличьей норе.
Если посмотреть вниз, то можно различить вытоптанное в снегу: «Я вернулась. Твоя Пина».
И если закрыть глаза, то легко представить, что мир населён только нами. Ты берешь меня за руку, и от близости твоей кожи моё нутро сводит судорогой. Рёбра каменеют, словно кованные цветы в перилах лестниц.
Я задерживаю дыхание.
Время останавливается… ждёт… и начинает течь в обратном направлении.
Если есть жизнь после смерти, то это она.
Лифт остановился десятью годами раньше. Но однажды утром я просыпаюсь от того, что ты поёшь в ванной!..
И вдруг где-то внутри обрывается стальной трос, и я лечу вниз. Вместе с лифтом, с нашим космосом, с целой россыпью маленьких планет. От моего крика лопаются стёкла и барабанные перепонки.
И наши ангелы-хранители одномоментно просыпаются от похмельного сна и приступают, наконец, к своим прямым обязанностям.
анфас

Никто

Мия сидит у стенки на узкой кушетке-лавочке, обтянутой коричневым дерматином. У её ног стоит открытая чёрная сумка с надписью «la sportiva». Время от времени Мия наклоняется и аккуратно, двумя пальцами, выуживает из недр сумки маленькую печенюшку, отправляет её в рот и, закрыв глаза, облокачивается о стенку.
На той же лавочке сидит ещё одна барышня. Она, похоже, нервничает и пытается согреть ладони, сложив их лодочкой между коленок. Барышню отделяет от Мии пустое место. На нём лежит свёрнутый плащ непонятного цвета с серой подкладкой.
- Как-то зябко тут, – говорит барышня как бы сама себе, выпрямляя спину и поводя плечами.
Мия наклоняется к сумке, достаёт ещё одну печенюшку и думает о том, что тут, в коридоре, акустика почти такая же, как в аптеке рядом с домом.
- Это нервное, - говорит Мия, чуть растягивая гласные.
Она не столько отвечает барышне, сколько хочет послушать, как звучит её собственный голос в этом пространстве.

Какое-то время они обе молчат, глядя на дверь напротив. На двери висит круглая белая блямба с номером «23». Если долго смотреть на неё, прищурившись, то цифры наползают одна на другую, образовывая то «8», то «6»... Вдруг блямба резко отъезжает вправо. Мия вздрагивает от неожиданности, но это просто открылась дверь.
- Кто на 16.30? – Мия не видит обладательницу высокого металлического голоса, а лишь локоть в белом рукаве и носок чёрной туфли-лодочки с ободранным лаком на кончике.
Барышня рядом как-то поспешно вскакивает, бледнеет, что-то говорит беззвучно, одними губами, и исчезает в кабинете.
Когда за ней закрывается дверь, Мия достаёт ещё одну печенюшку, медленно кладёт её на язык и облокачивается о стенку. Откуда-то слева доносится тихое мерное тарахтение, которое становится всё громче и громче.

Вдоль коридора неспешно идёт девочка лет пяти и тянет за собой пластмассовую машинку на верёвочке. Это некогда грузовик, у которого теперь нет кузова, а лишь потёртая зелёная кабина и пустая платформа с двумя торчащими штырями-обрубками.
- Я тебя умоляю, прекрати уже тарахтеть! – говорит Мия громко, не поворачивая головы и даже не открывая глаз.
- Я не могу прекратить, - так же громко отвечает девочка.
Она идёт, не глядя под ноги, а лишь всё время назад, на грузовик, поэтому её заносит то влево, то вправо. Машинка переворачивается каждый раз, когда ударяется о стенку или ножку кушетки.
- Всегда можно что-то прекратить, - говорит Мия. – Ты просто не хочешь! Тут, вообще, нельзя шуметь.
- Я не шумлю, я везу больного. Я «скорая помощь», - говорит девочка, приседая возле перевернувшегося грузовика.
- Ну что ты, прямо, как мальчишка с этой машинкой… Может, ты мальчишка?
Девочка ставит грузовик на колёса, встаёт, поудобней перехватывает верёвочку и молча продолжает идти по коридору. Поравнявшись с Мией, она вдруг останавливается и говорит:
- «Скорой помощи» везде можно шуметь. Она даже специально шумит, чтобы ей давали дорогу! Ты ничего не понимаешь! Ты, вообще, никогда ничего не понимаешь!
- А что это ты со мной так разговариваешь? – Мия начинает раздражаться. – Мелюзга! Ты, вообще, никто!
- Нет я кто! Нет я кто! – кричит девочка чуть не плача и бежит по коридору, волоча за собой машинку.
- Ну-ка, иди сюда! – Мия встаёт с лавочки. - Я кому говорю?

Из кабинета номер «23» выходит знакомая уже барышня, прикрывает дверь и несколько секунд стоит, прижавшись спиной и затылком к стене.
Мия и девочка замолкают и смотрят на неё в ожидании.
Барышня раз пять глубоко вдыхает и выдыхает, дрожит подбородком, делает несколько шагов к лавочке и, не дойдя до неё, начинает плакать, прямо стоя посреди коридора и закрыв лицо руками.
Мия разочарованно вздыхает и отворачивается, потеряв к барышне всякий интерес.
Она берёт с пола свою сумку, ставит её на лавочку, медленно застёгивает молнию, придерживая сумку коленом. Так же медленно она берёт и разворачивает плащ, встряхивает его и надевает. Потом перекидывает сумку через плечо и идёт к лифту.
Кроме плачущей барышни в пустом коридоре остаётся лежать на боку пластмассовый грузовик без кузова. Но когда Мия оглядывается, дойдя до стеклянной двери, то успевает увидеть только верёвочку от него.
Да и то лишь на мгновение.
анфас

Ветер из созвездия Псов

Мы живём на пригорке, который утопает в зелени буковых деревьев, и ещё других, с такими фигурными листиками, всё время забываю название. Если выглянуть из окна, то видно много неба, крашеный заборчик, маленькую голубятню и верхушки крыш, покрытых гевронской черепицей. Наша крыша издалека выглядит точно так же. Черепицу возит из Геврона старик Йегван. Уговорить его легко, а найти трудно. Отец караулил Йегвана несколько месяцев. Зато теперь – красота! Ну сами поглядите.
Если выйти за дверь и спуститься на пару ступенек, аккуратно выложенных цветными кирпичиками, то попадаешь сразу в город. Ну, не прямо вот сразу, сперва надо выйти за калитку. Сделать это не так просто. Калитка тяжёлая и упрямая. Если тебе в город не очень-то надо, то ты ни в жизнь её не откроешь, хоть через забор лезь. А за забором - ежевичные кусты, все ноги исцарапаешь.
У нас весь город такой – упрямый и изменчивый, как калейдоскоп. Город не город, а городок, городишко даже. Из конца в конец пешком - минут пятнадцать, а бегом – так и до вечера не управиться. Тут нет ни фонарей, ни указателей, да и улиц как таковых нет. Вот она, вроде бы, есть, ровненькая, уложенная гладкой серенькой брусчаткой, с аккуратными палисадниками по обе стороны. А чуть зазевался, глядь – стоишь на площади, и брызги от фонтана пылью оседают на щеке. Чудеса, да и только. Впрочем, тут такому никто не удивляется, у нас это в порядке вещей.
Бывает, выйдешь утром в булочную, а попадёшь в коморку к сапожнику Стурле. Вот и славно, заберёшь отцовские туфли, подбитые новенькой тугой резиной. Стурле заулыбается, всплеснёт руками:
- Да кто же ты у нас будешь? Да неужто внучка моряка Ёвина? Да когда же ты так подрасти успела? Дай-ка вспомню, как тебя зовут…
- Сулья, - говоришь и улыбаешься.

Трамонтан - (от лат. trans-montes ) – свежий, но холодный северный ветер, типа боры и мистреля, сопровождающийся хорошей погодой. Над пологими берегами приобретает черты фена. Иногда достигает силы бури.

Городок наш называется Фруйен, и фруйенцы – очень улыбчивый народ. Они просыпаются с улыбкой и с улыбкой засыпают. Они улыбаются, читая утренние газеты, запуская в небо голубей, расчёсывая детишкам непослушные кудри. Даже ругаются они улыбаясь.
Наш город облюбован ветрами. Они чувствуют себя здесь хозяевами и носятся вдоль стен и заборов туда-сюда, забираются во все щели, заглядывают в дома, воруют бельё с верёвок, обрывают листья, свистят, поют, воют. Фруйенцы знают их все по именам. И если в городе совсем тихо – ждать беды. Но совсем тихо, к счастью, не бывает. Поэтому всегда есть работа флюгерам и дворникам.
День тут начинается поздно, а заканчивается рано. И все всё успевают.
Наверное, я одна в городе просыпаюсь в пять часов утра. И только когда сплю в родительской комнате, то позже. Всё потому, что мои окна выходят на восток, и мне первой солнце забирается под ресницы. А зашторивать окна у нас не принято. Я сладко потягиваюсь и достаю из-под подушки книгу (я даже сплю плохо, когда под подушкой книги никакой нет). И вся моя комната, и вся улица, и весь Фруйен пропадают куда-то в два счёта. И пока солнце не поднимется достаточно высоко, чтобы разбудить молочницу с её настырным колокольчиком, я путешествую по дальним странам - то бесстрашным корсаром, то благородным рыцарем, то капризной принцессой, то уличной танцовщицей… И ничего прекрасней этого на свете не бывает.
- Давай сошьём для Сульи занавески, - говорит отец. – Пусть поспит подольше.
Но мама отвечает, что света должно быть много. И это правильно, я считаю. А глазеть на нас всё равно некому, наш домик выше всех на пригорке. По вечерам из моего окна мне лучше других видно звёзды, особенно вон ту, яркую. Дедушка говорил, что её зовут Сириус из созвездия Псов. Для моряков это очень важная звезда.
Иногда мне жаль, что я разучилась спать днём, ведь именно днём мне снилось море… море, которого я никогда не видела…

Collapse )
анфас

(no subject)

Во дворе росло огромное ореховое дерево, а под ним были самодельные качели. Качели сделал мой дед, а орех посадил прадед.
На качелях я представляла себя космонавтом. Я откидывала туловище назад (почти горизонтально), закрывала глаза и сочиняла космос. Один раз я потеряла ориентацию и чувство реальности, разжала руки и слетела, ободрав спину и ударившись головой. После этого дед сделал на качелях спинку и мой космос закончился.
На орех я научилась лазить еще до школы. Самое сложное было – достать до нижней ветки. Я знала каждый выступ, последовательность всех движений. Я даже сейчас могу восстановить весь маршрут по памяти. На самом верху у меня было «гнездо» – удобная рогатка из толстых веток, где можно было комфортно устроиться и читать. Так интересно мне больше нигде не читалось. Однажды я уснула на орехе. Бабушка сперва меня звала, а потом перестала – боялась, что я проснусь и от испуга упаду. Дед был на работе, и бабушка позвала соседа. Сосед полез на орех и крепко схватил меня одной рукой поперёк туловища. Я так заорала, что он испугался и упал. Потом ходил месяц в гипсе. Мне запретили лазить на орех.
Но после этого я ещё кучу раз слетала с качелей и падала с деревьев. Потому что на свете очень много разных деревьев и качелей. И представить, что всё вот это совсем не для меня – было совершенно невозможно.
Это потом уже я смотрела вокруг и понимала, сколько всего на свете совершенно не для меня! И я пыталась представить тех людей, для которых вот это всё… И представляя их, я завидовала…
И только много позже я узнала, как можно обладать всем. Нужно просто оставить попытки всё это присвоить. Просто знать, что всё твоё. Вообще всё! Как в детстве…
анфас

(no subject)

Едим с Алькой суп. Из таких двуручных супных чашек. Алька ковыряет ложкой, тянет время, ведёт беседы... Я доедаю первая, встаю к мойке, включаю воду. В мойке - поварёшка, моя чашка и две тарелки. Алька начинает с космической скоростью наминать свой суп. Я спокойно говорю:
- Ты не успеешь доесть, пока я мою.
- Успею, успею...
Закрываю воду:
- Нифига, свою чашку моешь сама!
А то тоже мне... Это ж высшая степень лени! Лучше, мол, я быстренько доем...))
анфас

(no subject)

Что делает нормальный кот, когда за окном шумит дождь, вспыхивают молнии и капли густо стучат по подоконнику?..
Правильно! Сладко спит без задних ног!:))

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

Collapse )