Category: наука

руки

(no subject)

Никто ничего о тебе не знает. Каждый человек сочиняет тебя по-своему. Любые вводные данные – суть наука о твоей собственной маскировке. Однажды понимаешь, что то, что ты показываешь окружающим, совсем не обязательно чувствовать. С этой минуты ты – и глина, и гончар. И здесь очень важно не заиграться. Чтобы в тот момент, когда ты ищешь настоящего понимания, суметь не обмануть ни себя, ни другого.
руки

письмо первое

Я мало знаю о смыслах, Катя, и ещё меньше о целесообразности. Если говорить о причинно-следственных связях, то крайним каждый раз остаётся вопрос мотивации. Неизбежность, приходящая извне, обходящая тебя сбоку и сзади, меняет вектор и направление лишь косвенно, лишь до первой острой попытки освобождения. Внутренняя же неизбежность, неотвратимость даже (и это очень хорошо понятно почти сразу), отстраивает другую тональность, задаёт всему какую-то новую настройку. И остаётся лишь довериться собственному камертону и двигаться почти на ощупь, идти по приборам.

Счастье, Катя, порой находится в области сиюминутных ощущений. Крупные хлопья снега поперёк окна, двадцать грамм абсента в кофе, крем на венчике от миксера, верблюжье одеяло на коленях, китайские мальчики со своим «xīn nián hǎo», четыре попадания в мишень из десяти… Всё, что писалось некогда с большой буквы, все Чувства и Эмоции, все Потрясения и Понимания, любые Навсегда и Никогда (всё, что только и могло считаться значимым) – теряет в весе мгновенно от одного случайного касания, от короткого пристального взгляда.

«Ничего личного» - формулировка, утверждающая обратное, по определению, опровергающая сама себя. У нас нет ничего, кроме личного, Катя, у каждого из нас. Любая система навигации даёт сбои всякий раз именно там, где заканчивается нейтральная территория. Нам, адреналинозависимым, только и остаётся, что двигаться короткими перебежками по этому минному полю. Любые схемы побега, Катя, работают только для беглецов. Остальные ищут свои собственные тропы. Как волки, как дикие псы (ничего личного).
Выбирать слова поточнее, задавать вопросы поаккуратней, угадывать вариативность последствий (и предельная осторожность, предельная осторожность)… Если долго смотреть в прицел, Катя, начинают слезиться глаза.

Нужно научиться жить так, чтобы перестать всё время умирать. История про большие смыслы (я бы сказала даже «Большие Смыслы») – лишь суть наука о притворстве. Хитрость в том, что нет ничего большого. В это сложно поверить и почти невозможно принять. Но даже вечную любовь легче закатать в бетон, чем вынести. Невыносимых вещей всегда оказывается гораздо больше. И эмпирическим путём такой парадокс объяснить невозможно.

Мы смешные люди, Катя. Иногда мы не хотим знать, чего мы хотим на самом деле. Случаются мысли, от которых у нас нет противоядия, и приходится додумывать их до конца. Внутри нас не хватает каких-то реактивов, чтобы расщеплять результаты таких размышлений хладнокровно, без муки и паники. И даже если нам это удаётся, и всё легко разделяется на «возможность счастья» и «неизбежность остального», мы не знаем, как этим знанием распорядиться.
Поэтому просто «xīn nián hǎo», Катя. Эта неделя – лучшее, что случилось со мной в этом году.
анфас

(no subject)


Когда прирастаешь позвоночным столбом к чужеродной субстанции (пусть это даже любовь, которая въелась в тебя, как строгий ошейник в собачье горло, как иной раз врастает в прутья ограды молодое дерево), кажется, что в тебе меняется всё, вплоть до отпечатков пальцев.

Зрачок выхватывает из панорамы иное, слух улавливает из эфира неразличимое, мир сотрясается на каждый удар пульса. Ты превращаешься в большой молекулярный трансформер. Теперь каждый орган в тебе – донорский.

Почему все полагают, будто любовь – это только красота и полёт, только радость и сладость, только нежная страсть? Любовь - она совсем о другом!
Непрерывная трансплантация жизни… Сквозное чипирование сердца, чтобы там, наверху знали: «Вот этот! Вот этот мне теперь дороже меня! Вот этого спасите первым!»

И когда, казалось бы, все стыки уже срослись и зарубцевались, дыхание выровнялось, а пульс в норме... вдруг начинается катастрофическое отторжение тканей.
Но там, наверху уже всё запомнили.

___________________________________
анфас

(no subject)

Так смола стекает из разверстой кожи дерева, так густо втекает небо в мои глаза, так наполняет меня синью и тяжестью.
Так готовится внутри тайное зелье, аква-тофана, новый состав крови… неспешно, безмолвно.
Ночь прикладывает к нам стетоскопы, а внутри темнота и тишь. Молчи, молчи, это совсем не больно.
«Я так больше не могу, заверни меня в фольгу…»
В каждой подкожной клетке взрывается маленький атом. Микробиологи сломают себе головы, разглядывая наши изменённые ДНК.
Кто мы будем теперь?
Нежные беспомощные существа, эволюционирующие в неизвестном направлении.
Мы застынем в этой осени, как в янтаре, и сквозь прозрачные мембраны будем наблюдать, как иных неразлучных растаскивают по углам…
Через сотни лет нас извлекут из седьмого неба, уложат срезами под микроскоп и найдут одни только сердечные мышцы. Ничего, кроме сердечных мышц.
анфас

(no subject)

Когда начинаешь отслеживать причинно-следственные связи, многое оказывается с подтекстом, со скрытыми намереньями, с двойным дном.
И иной раз снова хочется вернуться в то время, когда наивной была, глупой, восторженной, когда всё принималось за чистую монету, когда хотелось чужой поступок объяснить себе и оправдать, каким бы он ни был. И сознание отказывалось верить в намеренную ложь, в запланированную подлость, в умышленное зло.
Человечество, доброе и справедливое по сути, всегда находило в твоём сердце оправдание и право на второй шанс. И на третий, и на десятый.
Пока суть не стала меняться зеркально внутри тебя. Это повлекло за собой осторожность, опаску, недоверие. Вечный поиск скрытого смысла, ожидание подвоха, приятие всего на свой счёт… Нет-нет, не до размеров каких-то фобий, но лишь до неспособности принять на веру безоговорочно.
И умение прощать – теперь кажется одной из самых сложных, самых необходимых наук.