Category: транспорт

анфас

из писем

Сперва какое-то время тебе кажется, что ты практически неуязвим, почти бессмертен. Такой юношеский максимализм, когда ещё не знаешь всех правил. Когда будущего настолько больше, чем прошлого, что нет ничего невозможного. А если что-то плохое может случиться, то не с тобой, конечно, не с тобой.

В детстве казалось, что со взрослыми случается только то, чего они сами хотят. Просто ты пока ещё лузер, а они уже дошли до третьего уровня, у них по пять жизней, все виды оружия в арсенале, вагон здоровья и ключи от всех сокровищниц.
И взрослеть сперва не страшно. Всё выглядит так, как будто ты из одного мира должен попасть в другой, где всё уже по-настоящему, где всё серьёзно. Где ты будешь защищён от всего уже по одному лишь праву находиться рядом с панелью управления.

Нет никакого другого мира. Нет ничего, что способно было бы раз и навсегда нас спасти и защитить. И уповать, в общем-то, не на что. И, сколько ни силься, ты никуда не попадаешь. Ты даже из себя можешь выпасть лишь на какие-то редкие мгновения – в моменты острой радости или кромешного отчаяния.
Доступ к кнопке перезагрузки не у тебя. С этим приходится мириться.

Иногда жизнь – единственный выход из создавшегося положения.
Что мы думаем, что знаем и во что верим, в итоге не так уж и важно. Единственно важно – что мы делаем.
Особенно, если мы делаем это с любовью.
анфас

из архивов

Ещё одна небольшая подборка июньских стихов разных лет.


* * *

Мне на самом-то деле плевать, что ты давно не звонишь.
Я тебя поселила в какой-то вымышленный Париж,
В какой-то шикарный номер с видом на Сен-Мишель -
С кабельным, с барной стойкой, с кофе в постель.

Всё, что я помню – дождь… как в шею дышала, дрожа,
Как говорил «до скорого», а я уже знала «сбежал».
Стояла, как дура, в юбке - по бёдрам текла вода...
И всё говорил «до скорого», а я слышала «навсегда».

Но мне-то теперь без разницы… В том месте моей души,
Где ты выходишь из спальни, из выбеленной тиши,
Где время стоит, как вкопанное, где воздух дрожит, звеня,
Никто тебя не отнимет уже, никто не возьмёт у меня.

И однажды звонят откуда-то (оттуда всегда в ночи),
И спрашивают «знали такого-то?» - (молчи, сердце, молчи!)
И говоришь, мол, глупости, этого не может быть…
Он даже не в этом городе… он должен вот-вот позвонить…

И оплываешь на пол, и думаешь: "Господи, Боже мой!"
И нет никакой Сен-Мишели... и Франции никакой...

Collapse )

анфас

из архивов

Я плохо сплю в поездах. Иногда не сплю вовсе (как сегодня). Тогда мир качается в такт вагону ещё несколько часов после прибытия.
В городе N холодный ветер и грозовые тучи.
По пути с вокзала успеваешь понять о себе две вещи: я больше не притворяюсь взрослой и я соскучилась по одиночеству.

Сентенции "мир к тебе равнодушен" и "мир к тебе неравнодушен" – теперь практически взаимозаменяемы и больше не тревожат. Я по-прежнему испытываю больше любопытства к себе, чем к окружающим.
Выходишь в город и чувствуешь, как он присматривается к тебе, примеряется, прислушивается. Можно поднять руку и потрогать его небо. Оно опускается так низко, что птицы пролетают почти сквозь тебя.

Однажды бесснежной зимой я шла по этим же улицам, чувствуя себя под прицелом своего прошлого. Случайный снег падал, разбиваясь насмерть, и казалось, что тепла больше никогда не будет. Но "никогда" – всего лишь цифра в большом таймере мироздания.

* * *

Сколько тебя уже вычерпали из меня,
Сколько уже повынесли, посмотри.
Но не проходит дня, не проходит дня,
Чтобы не оказалось, что весь внутри.

В городе N ни снега к ночи, ни сна к утру,
Мне сначала тебя нарисуют, потом сотрут.
Все, кто меня любил, кто меня жалел,
Тоже однажды лишатся и снов, и тел.

Время течёт сквозь нас голубой водой,
Медленной нерпой память ломает лёд,
Переведи меня с этого берега на другой,
Если мою лодку случайно сюда прибьёт.

Снегом внутри заметает любой пробел.
Видишь, как я удачно скроена по тебе.
В городе N даже снег на снег не похож.
Как свою смерть встретишь, так проведёшь…


Внезапно осознаёшь, что торопиться некуда. Замедляешь шаг, выравниваешь дыхание. И ровно в ту же секунду в тучах образовывается брешь и расплывается пятном голубого неба, словно внимательный глаз с солнечным зрачком подмигивает тебе сверху.
И понимаешь – всё хорошо, всё под контролем.

* * *

Я писала это ровно год назад. Сейчас я снова в поезде. Говорят, во Львове снова идёт дождь. Синоптики обещают его на всю неделю. Я люблю этот город любым. Потому что он тоже любит меня любой. У нас с ним взаимность. Я скучаю по его скверам и крышам, по его кофейням и трамваям, по аркам и брусчатым улицам, по кованным цветам в перилах лестниц... И немножко по себе прежней...
анфас

(no subject)

Четыре дня в Одессе. Это было прекрасно!



А сегодня прямо с поезда – под капельницу.
Но я уже дома, и уже молодец!

(Фото Жени Писаренко)
анфас

(no subject)

Рано утром, когда поезд уже въехал во Львов и шёл по мосту вдоль жилых кварталов, узких улочек, мимо старых домов, я смотрела в окно и слёзы катились по щекам, натурально (я стала ужасно сентиментальна). Я думала, как прекрасен этот город! Лучший город на земле! Мой дом.
В семь утра уже светило солнце, на небе ни облачка (а в Харькове вчера ещё шёл снег), цветные крыши, ранние прохожие, такой звонкий прозрачный воздух, как в детстве... Только разлука даёт вот это ощущение бесценности. Только вновь обретённым начинаешь дорожить по-настоящему.

Когда я садилась в Харькове, в наш вагон грузились три здоровых мужика в камуфляже. Один из них был очень буйный, даже агрессивный и, как мне показалось, пьяный вдрызг. Двое других пытались его усмирить и упаковать в купе. Возвращались они из зоны боевых действий. Один из них ехал потом со мной (адекватный, молчаливый, очень вежливый, хоть и угрюмый). Из его телефонных разговоров я поняла, что товарищ их не пьян, а контужен. И двое других приставлены к нему, чтобы сопроводить домой в Яворов. К жене и детям... Очень страшно всё это...

Мы совсем не разговаривали. Сосед мой почти всю дорогу провёл в соседнем купе (похоже, он был у них старший). Ночью приходил несколько раз поспать немного. Только утром, когда мы уже въехали в город, он посмотрел на меня и сказал:
– Вы так плачете, как будто это не я, а вы едете с войны.
Знал бы он, насколько это правда...
анфас

(no subject)

Каждого и прости, и благослови,
Вот тебе жизнь, вот тебе Бог над нею.
Нет ничего мучительнее любви,
Нет ничего прекраснее и сильнее.

Там где одна дорога, сомнений нет.
Хочешь – иди; не хочешь – и так протащат.
Лестница в небо строилась сотни лет
Лишь для тебя, помни об этом чаще.

Все поезда уходят не вдаль, но вверх.
Каждый решает сам, что закон, что случай.
Быть несчастливым – это смертельный грех.
Странно, что нас этому здесь не учат.

Сердца на всё не хватит, не торопись,
Только представь – собрался любить, а нечем.
Смерть не страшнее жизни, но тоже жизнь,
Выдохнешь этот ужас – и станет легче.

Выдохнешь этот страх, суету и боль –
Время-старьёвщик всякого обдирает.
Видишь, в сухом остатке одна любовь,
Только она одна, без конца и края.

Только она останется навсегда.
Поезд легко отчалит и не заметишь,
Как железнодорожные провода
Тянутся мимо жизни и мимо смерти...
анфас

(no subject)

Я плохо сплю в поездах. Иногда не сплю вовсе (как сегодня). Тогда мир качается в такт вагону ещё несколько часов после прибытия.
В городе N холодный ветер и грозовые тучи.
По пути с вокзала успеваешь понять о себе две вещи: я больше не притворяюсь взрослой и я соскучилась по одиночеству.

Сентенции "мир к тебе равнодушен" и "мир к тебе неравнодушен" – теперь практически взаимозаменяемы и больше не тревожат. Я по-прежнему испытываю больше любопытства к себе, чем к окружающим.
Выходишь в город и чувствуешь, как он присматривается к тебе, примеряется, прислушивается. Можно поднять руку и потрогать его небо. Оно опускается так низко, что птицы пролетают почти сквозь тебя.

Однажды бесснежной зимой я шла по этим же улицам, чувствуя себя под прицелом своего прошлого. Случайный снег падал, разбиваясь насмерть, и казалось, что тепла больше никогда не будет. Но "никогда" – всего лишь цифра в большом таймере мироздания.

* * *

Сколько тебя уже вычерпали из меня,
Сколько уже повынесли, посмотри.
Но не проходит дня, не проходит дня,
Чтобы не оказалось, что весь внутри.

В городе N ни снега к ночи, ни сна к утру,
Мне сначала тебя нарисуют, потом сотрут.
Все, кто меня любил, кто меня жалел,
Тоже однажды лишатся и снов, и тел.

Время течёт сквозь нас голубой водой,
Медленной нерпой память ломает лёд,
Переведи меня с этого берега на другой,
Если мою лодку случайно сюда прибьёт.

Снегом внутри заметает любой пробел.
Видишь, как я удачно скроена по тебе.
В городе N даже снег на снег не похож.
Как свою смерть встретишь, так проведёшь…

* * *

Внезапно осознаёшь, что торопиться некуда. Замедляешь шаг, выравниваешь дыхание. И ровно в ту же секунду в тучах образовывается брешь и расплывается пятном голубого неба, словно внимательный глаз с солнечным зрачком подмигивает тебе сверху.
И понимаешь – всё хорошо, всё под контролем.
анфас

дорожное

Я еду в полупустом вагоне, одна в купе. Смотрю, как солнце медленно садится в дождевую тучу. От пункта А до пункта Б у меня нет никаких дел и забот, никаких проблем, никаких страхов и волнений.
Постель с логотипом ж/д, вафельные полотенца, блестящие подстаканники...
До завтрашнего утра я никому не принадлежу, никем не обязана, ни о чём не тревожусь, и весь мой скарб умещается в дорожную сумку.
Я еду домой. У меня маленькие каникулы.
Железнодорожное полотно мягко ложится под колёса и потом выпадает позади состава, как кассовая лента из аппарата в супермаркете.
День подходит к концу. Он оплачен и прокомпостирован. Ещё один счастливый день – билетик, в котором сошлись все цифры. Несметное богатство...
анфас

без рифмы... (из архивов)

Когда в этом городе,
наконец-то, закончатся сумерки,
и длинный колыбельный поезд
вынырнет из пустоты,
как лунное отражение из глубины колодца,
я хочу быть
в ситцевом белом платье,
в лёгких открытых сандалиях,
и чтобы новый ветер развевал мои волосы.
Пусть это будет ранняя осень или поздняя весна,
чтобы невыносимо
пахли ландыши,
или черёмуха,
или вереск, на худой конец.
Будет пронзительный утренний свет,
и глупый голубь, влетев под округлый купол вокзала,
станет биться и биться о толстые стёкла свода.
А мы будем стоять, держась за руки,
запрокинув головы,
затаив дыхание,
и думать:
"Глупая, глупая птица... ну что же ты! ну давай же!"
И голубь вдруг
поменяет траекторию полёта,
и найдёт брешь в этом стеклянном небе,
и выскользнет в синь,
как глубокий выдох из лёгких, как скорый поезд
из бесконечной темноты тоннеля.
И не будет знать, глупый и тёплый,
как мы спасли ему жизнь
просто потому,
что избыток любви всегда находит возможность
вытолкнуть к свету кого-то ещё –
кого-то упрямого и живого,
у которого (как знать),
возможно, и не было ни единого шанса.
анфас

Автобус

Первой в автобус вошла Римма. Она была очень бледная, очень. Водитель выдал ей билет и улыбнулся. Она даже не взглянула на него, прошла в конец салона и бессильно упала в кресло. Ныл шрам на руке и кружилась голова. Не было сил ни думать, ни переживать. Везут и ладно.

Потом вошли двое подростков - мальчик и девочка. Симпатичные, в мотоциклетных шлемах. Девочка стеснялась и всё время держала мальчика за руку. Сели рядом и стали считать циферки в билетах. Счастливого не досталось, но их это, похоже, не расстроило. Они рассматривали салон и тихонько перешёптывались.

Лялю вообще непонятно, как одну отпустили. Ей всего-то лет пять. Вошла, деловито взяла билет и спрятала в карман больничного халатика. Села близко к выходу и стала с интересом глядеть в окошко.
В окошко было видно, как Матвей Семёныч сажает в автобус жену Зосю. Она плакала, что-то говорила... Когда вошла в салон, сразу кинулась к водителю:
- Когда мы отправляемся? Давайте подождём! Мотя поедет с нами, он обещал! Мы с ним договорились! Давайте подождём!..
Водитель грустно покачал головой:
- Не волнуйтесь. Поедет следующим. У него дела еще, не успеет. А у меня график.

Потом на остановке какой-то шум, неразбериха... Все припали к окошку. Водитель вышел и принял из рук медсестры младенца. Вошёл, огляделся:
- Вот незадача...
Толком и некому его доверить на время переезда. Но думал он недолго. Почти сразу же в автобус влетела растрёпанная Лиличка, схватила маленького, стала целовать и прижимать к себе.
- Может оно и к лучшему, - подумал водитель, и выдал один взрослый и один детский.

Дверь закрылась. Автобус тронулся в сторону большого моста. Когда проезжали над рекой, водитель высунулся из окна и помахал старику в лодке.
- Чудной этот старик! Возит по одному. Автобусом-то сподручней. Загрузил кучку, да повёз. Опять же, вёслами махать не надо...


* * *
_____________________________________________________________________
(Когда-то давно это был мой первый опубликованый рассказ в сборнике ФРАМа.)