Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

анфас

Вернулась


Быть писателем ужасно невыгодное дело.
В первую очередь потому, что книги, зараза, тяжёлые!
Как мы с Викой и Наринэ пёрли их в шесть утра с вокзала в Питере … ооо!.. (Девочки, я вас люблю!)
А если учесть, что Вика, вообще-то, художник, то ей и вовсе не позавидуешь, поскольку она пёрла ещё и картины! А я – ещё и гитару…
А Натка просто так попала под раздачу (как группа поддержки).

Но приятного, конечно, несоизмеримо больше!
Я привезла много впечатлений, безграничную благодарность всем (кого просто не хватит памяти перечислить), подарки, улыбки, тёплые слова… а ещё московский насморк и питерский кашель.
Кстати, кто знает средство быстрого избавления от насморка, поделитесь. Мне в субботу петь концерт в Коростене (хрен с ним, с французским прононсом, но у меня нет третьей руки, чтобы держать носовой платок)…

Есть немножко фотографий из «Своего круга»:
здесь,
здесь,
здесь,
здесь.
Из Питера картинок нет. Во всяком случае, никто пока не признаётся.

Моя Олька подарила мне двух новеньких, невероятно прекрасных зайцев – голубых, как я люблю. Я их пока не сфотографировала, но как только, так сразу.

А вот эта Муза высокого гитарного искусства досталась мне от мастера артели "Варка подарка" Митрича. И я теперь думаю, чем бы таким её наполнить (сиропом Доктора Тайса? или тем дивным чаем от любимой Лары, которым теперь волшебно пахнет мой чемодан и всё его содержимое?)...
анфас

(no subject)


Я совсем не помню его в профиль.
Всё силюсь вспомнить – и никак.
Он всегда смотрел на меня в упор, всегда был повёрнут ко мне всем лицом, всем телом, всем пространством… Не через плечо, не между делом (мол, я тебя слышу, я тут), а на любой толчок пульса – «я тебе весь».
И это было главное. Это всё оправдывало.
Потому что слова ничего не решают.
Нет, я не могла бы написать его портрет, нет. Я даже фоторобот не могла бы составить. Хотя, кажется, каждую чёрточку помню до мелкой гравировки.
Просто – зачем?

Случаются такие вещи, такие истории или события, про которые всегда сразу знаешь: вот это навылет, а это разрывная, это по касательной, это вхолостую…
А бывают золотые пули. Входят мягко, на раз, не задев ни одного жизненно важного органа. И остаются где-то там, куда ни одному скальпелю не добраться.
И всё! И совершенно неоперабельно.
И носишь потом всю жизнь.

Если в конце (ну совсем уже потом, когда наши тела станут отделять от всего того, чем мы есть на самом деле) будет сбор какого-то особо ценного металлолома – пусть тогда тебя из меня вынут и отольют какую-нибудь далёкую яркую звезду.
И даже если её не различит ни один телескоп, я знаю – она будет прекрасна.
анфас

(no subject)


И камера наезжает, берёт тебя крупным планом, вокруг суетятся люди, поправляют грим, подшивают рукав, укладывают локон… ассистенты сверяют текст, подсказывают реплику, ровняют декорации…
хлопушка, тишина, поехали!

Ерунда, господи боже мой, ерунда и глупость. Просто стоишь посреди улицы: у дверей магазина, например, или рядом с клумбой на площади, или лучше на тротуаре у перехода.
Кому ты нужен? Какой ты герой?..
Вокруг все такие же, как ты – взрослые, смертные, с усталостью в углах губ.
Дома у каждого – его половина, или четверть, или родители, или кошка, или тапочки в прихожей… в кладовке банки с соленьями, в шкафу стопки белья, на антресолях коробки с прошлым…

Кому какое дело, что в груди у тебя цветок, или осколок, или звезда, или, к примеру, горстка пепла.
Идёт снег. Или дождь, неважно. А ты забыл зонт, потерял пуговицу и, вообще, не помнишь, куда шёл. Просто стоишь себе и стоишь. Прячешь руки в карманы, поднимаешь голову, закрываешь глаза, лицо обнажено и беззащитно. И сейчас ты настолько и безоговорочно один...
И всё равно, всё равно ты любимый. Ты самый-самый любимый. Просто верь и всё.
Веришь? Улыбаешься? Ну же!..
И ты вдруг веришь. И улыбаешься.
Стоп! Снято.

И вот теперь - вот теперь, когда все разошлись, свернули декорации, увезли технику, выключили снег (или дождь, неважно)... и ты стоишь посреди улицы...
анфас

(no subject)

Женечка приезжала к нам на каникулы. Точнее, не к нам, а к нашим соседям через два двора.
Там жили её дед и бабка.
Ах, как мне нравилась эта Женечка!
Она воплощала все мои представления о принцессах и сказочных героинях. Не странно, что я искала её расположения и старалась чаще попадаться на глаза.
Женечку привозили обычно летом на месяц. А когда бабка умерла, и дед остался один, внучка стала гостить у него все каникулы. Вместе с ней привозили большой чемодан нарядов и мольберт - настоящий, на ножках.
Все мальчики нашей улицы были влюблены в Женечку. Она была высокая и тоненькая, с длинной шеей и узенькими ладошками.
Когда её дед, Роман Адамович, выносил в сад мольберт и усаживался в сторонке на табурет, мы, малышня, припадали к щелям в заборе и смотрели, как его внучка в цветастом сарафане сходит с крыльца.
Мы часами толкались у того забора, наблюдая, как Женечка взмахивает кистью у мольберта, высоко поднимая локоть, становясь на носочки.

Романа Адамовича все боялись. Когда он поворачивался к забору и говорил: «А ну, кыш отсюда!» - мы отбегали на почтительное расстояние, хотя понимали, что он нас никак не достанет. Но сам его голос производил такое впечатление, что хотелось оказаться вне поля его слышимости.
Из-за деда Женечка почти ни с кем не сдружилась. Он был при ней, как цербер.
Никто не мог просто так зайти к ним во двор, просто так заговорить с девочкой на улице. Её и встретить-то одну, без деда, было нереально.
Поэтому о Женечке мы толком ничего и не знали.

Роман Адамович был суров в повадках и страшен с лица. Жуткое бельмо затягивало его левый глаз, а рот был чуть скошен в сторону.
Ходил он очень быстро, сильно сутулясь и энергично размахивая руками.
Моя бабушка рассказывала, что в юности был он очень красив, статен и даже пел в филармонии. Но верилось в это мало.
Говорили, что жену свою он любил очень нежно и преданно, что сильно страдал после её кончины, стал нелюдим и неразговорчив. И только редко-редко в периоды внучкиных приездов доводилось нам слышать через забор его сиплый негромкий смех.

В то время мне казалось, что любовь – прерогатива молодых… что старики заняты чем-то совершенно иным, чем-то непонятным, но наверняка скучным и унылым.
Тем удивительней было мне увидеть рисунок Женечки, на котором дед был изображён миловидным таким, приятным старцем, зрячим и улыбчивым.
Тем сильнее врезался мне в память отрывок разговора, услышанный сквозь щель в заборе...

- Сначала Человек создал Бога, – говорил Роман Адамович. – И создал его по своему образу и подобию. И был Бог несовершенен. Но каждый раз, когда Человеку случалось испытать любовь, его Бог становился всесильным и бессмертным. Человек слаб, и на большую любовь у него не всегда хватает сил. Но Бог верит в Человека. Этого забывать нельзя.
анфас

Любчик

Мне нравился Ростик. Но Лилька сказала: «Даже не думай!» И я не стала.
Ну и пусть, подумаешь, господи боже мой!
Лилька говорит:
- У Ростика есть друг. Вот его и бери. Тогда будет очень даже удобно - две пары получится.
А зачем оно мне надо, этот друг? И пары никакой мне не надо.
Меня и так на рисовании посадили с одним Женькой из четвёртого «А». И в столовку водят парами. А у Женьки пуговица на пузе расстёгивается всё время, и ладошки потеют. А он тоже в друзья набивается.
Но Лилька обиделась. Говорит:
- Что тебе жалко, что ли? Я уже всё равно договорилась. Ты завтра в гости пойдёшь.
И я подумала, что ничего со мной не случится, если я один раз схожу. Вон, с Женькой два раза в неделю хожу в столовку, и ничего.

У него дома такое колючее покрывало было на диване - ужас какой-то! Из овечьей шерсти. А я, как дура, в платьице. И дёрнул же чёрт…
И всё думала - только бы блох каких-то не подцепить из овчины этой. Потом всю ночь чесалась - впечатлительная очень.
А звали его, между прочим, Любчик. Ужас-ужас.
Это я уже позже узнала, что Любомир. А тогда мне казалось, что это даже не столько смешное имя, сколько стыдное. И я не могла произнести его вслух.
Любчик был молчун. За всё время он сказал мне только две фразы.
Первая была: «Привет, заходи. Садись на диван».
И я подумала, что это хорошо, когда мужчина мало говорит. Он тогда внимательно слушает и красиво смотрит.

Мы сидели на этом колючем диване и красиво смотрели телевизор. И Любчик иногда, как будто нечаянно, касался своим локтем моего и краснел сразу.
А потом пришла его мама. И привела сопливую девочку из яслей. И сразу стала кричать:
- Ах, ты, сучий потрох! – да, вот так прямо и кричала. – Сучий ты потрох! Ты опять в «детскую кухню» не сходил? И что это за наказание такое!..
И Любчик мне сказал тихонько:
- Ты иди домой, а?
Это вторая фраза была.
И я пошла домой. И целый месяц Любчика не видела. Хотя Лилька мне сто раз вычитывала, что я предательница, что испортила ей всю идею.

А летом я получила письмо из Тюменской области. От Любчика, да.
Там его отец осел после развода, ну и сына на каникулы забрал.
Я письмо открываю, а оттуда песок сыпется. Натурально, сыпется. Я его весь и вытряхнула на землю, прямо у почтового ящика. И написано на страничке из блокнота:
« Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такой песок».
А через пару дней - ещё письмо. Открываю, а оттуда засушенные какие-то насекомые вываливаются. Я даже сразу испугалась, не люблю такого. И тоже вытряхнула на землю, и потоптала даже, на всякий случай. И там написано:
«Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такая мошкара».
Третье письмо я уже осторожно открывала. Но там ничего страшного не было, только плоские кусочки серого засохшего мха. И написано:
«Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такой мох».
Потом ещё приходили какие-то листики и веточки, вложенные в конверты, большие комары и мелкие жучки, хвойные иголки, невзрачные стебельки…

Так что про Тюмень я почти всё знаю.
Я даже один цветочек, симпатичный такой, заложила между страницами толстой книги. Книга называлась «Тинко и его каникулы», и была на украинском языке.
Письма приходили всё лето.
И я даже завела шкатулку, куда вытряхивала всю эту ерунду из конвертов - на память. Шкатулка была из тонких фанерок. Мы с соседкой Инкой её обмазали пластилином и обтыкали ракушками с моря. Красиво получилось.
Инка сперва хотела её себе, но мы решили, что мне нужнее. А за это я давала Инке почитать письма. Письма были короткие, но Инке, в её пять лет, вполне хватало.
А спустя пару лет шкатулка всё равно сгорела вместе с сараем. Не помню, чтобы я сильно сокрушалась.

Я как-то встретила Лильку недавно, весной, возле университета. Она говорит:
- Помнишь Ростика?
А я вот, честное слово, не помню.
- Какого Ростика? – спрашиваю.
- Ну, у которого друг был Любчик!
И тут я сразу вспомнила.
- Представляешь, - говорит Лилька, - у Ростика шестеро детей! Шестеро!.. Офигеть!
- Офигеть, - говорю. - А как Любчик, не знаешь?
- Не знаю, - говорит.
И я тогда сразу, как пришла домой, стала искать книжку про Тинко и его каникулы.
И вот я ищу, а в животе, внутри, прямо всё вибрирует, дрожит мелко так, не знаю, как описать… Как будто сидишь в цирке маленькая, и сейчас должны выпустить слонов или верблюдов.
Или как будто мама зовёт тебя в коридор и говорит: «Познакомься, это дядя Лёва. Он теперь будет у нас жить».
Или ещё как будто ты идёшь по школьному коридору, а на подоконнике старшеклассники сидят. И один такой красивый, такой… И ты краснеешь по самую макушку. А он вдруг спрашивает: «Эй, у тебя часы есть? Который час?» И ты в этот момент самая счастливая! Потому что часы у тебя есть! И ты отвечаешь, запинаясь: «Без десяти час!», - а он тебе улыбается.
Вот так это было.
Но книжку я не нашла.
Всю квартиру перевернула, а не нашла. Хотя была уверена, что она где-то здесь.
Ну точно где-то здесь…
анфас

(no subject)

Мы ведь любим своё прошлое. И не отпирайтесь. Конечно, правильнее сказать – любим себя в этом прошлом. Мы знаем в нём все закутки, все заповедные места. Мы можем выбрать наугад любую эмоцию и тут же найти ей соответствие в своей памяти. Ведь не бывает же так, чтобы человек , оглядываясь, видел себя всегда одинаково несчастным. Ведь была же радость, были удивления и открытия, любовный трепет, моменты восторга, маленькие и большие победы, удача и вдохновение...

Но, как ни странно, мы часто становимся заложниками именно тяжёлых, больных воспоминаний. Не потому даже, что они ярче и значимей. А потому, что они высасывают много энергии из нашего настоящего. Они кормятся нами сегодняшними, хотя нам иногда кажется, что это мы питаемся ими.
Они, как выбоины на дороге. Чуть оступился – и ты в капкане. И там ты снова слаб, одинок и уязвим. И кровит всё в том же месте.

Если собрать все плохие воспоминания и сложить их, как мозаику, в один рисунок, то мы получим человека глубоко несчастного, с трагичным и безрадостным прошлым. Многие любят показывать миру именно такие картинки о себе.
Но если собрать все добрые и светлые воспоминания, то картинка получится совсем иная, даже трудно себе представить, насколько! Но собрать такую мозаику – порой совершенно непосильный труд...

Когда ребёнок мечтает о своём будущем, он видит только красоту, силу и праздник. Он словно раскатывает весь свой запас энергии и любви в длинную ковровую дорожку.
В какой момент эта дорожка заканчивается? От чего это зависит?
Теперь можно бесконечно ходить по ней взад-вперёд, пока ворс совсем не сотрётся, пока рисунок не потускнеет. Что многие и делают. Они точно знают, в каком месте дорожки нужно постоять, чтобы снова пережить в памяти то или иное событие... где потоптаться, чтобы вспомнить и ощутить ту или иную эмоцию...
Потому что «точка невозвращения» - она гораздо дальше, чем край ковровой дорожки. И этот отрезок пути надо выплести самому, по ниточке, по ворсинке, аккуратно заполняя внутренним светом все выбоины на дороге.
Мы ведь помним: «Существует точка, достигнув которой возвращение становится невозможным».
Это говорил Кафка. И добавлял: «Это и есть точка, которой нужно достигнуть».
анфас

(no subject)

Мой первый отчим был армянином. Он был очень красив, ужасно ревнив и довольно равнодушен к детям. Звали его Левон. Мама прожила с ним в гражданском браке семь лет. А я всё детство и отрочество прожила у бабушки.
У Левона была маленькая двухкомнатная квартирка в полуподвале. Изредка мама брала меня туда на выходные. Мне отдавали на ночь спальню (сами они спали в гостиной на большом красном диване), не знаю, почему. Наверное, потому что в спальне был телевизор, и утром я могла его смотреть тихонько и не мешать взрослым спать.
Кроме дивана я помню в гостиной только большое окно под самым потолком, и больше ничего. Зато прекрасно помню огромную двуспальную кровать в спальне, большой синий будильник на тумбочке, телевизор «Электрон», барный шкафчик с редкими напитками, фотообои с берёзовой рощей… И «Гибель Помпеи».
Репродукция картины Брюллова (в оригинале она называется «Последний день Помпеи») висела в спальне и казалась мне огромной. Когда я увидела её впервые, мне было года четыре. Это был серьёзный удар. Первое время я её боялась и старалась, во что бы то ни стало, не смотреть на неё перед сном.
Утром было уже не так страшно, особенно по прошествии какого-то времени.
По утрам я сперва смотрела «АБВГД-ейку», потом «Будильник», потом «Утреннюю почту». Взрослые по воскресеньям просыпались поздно. Потом начинался «Музыкальный киоск», который я не любила. Тогда я выключала телевизор и просто о чём-то думала, глядя в потолок.
Это я соврала сейчас. Я думала не о чём-то. Я думала о ней. О Помпее.
Эта картина поглощала моё детское воображение целиком. Я рассматривала её часами. Я помнила все женские наряды, веночек на голове у девушки, две падающих статуи, жёлтую молнию и чёрные тучи, белую лошадь - справа, младенца на руках - слева. Я вглядывалась в бледные, искажённые страхом лица, в застывшие позы… Я придумывала этим людям имена и биографии. Я почти знала их лично!
Каждый раз, когда мама брала меня на выходные, мне казалось, что в картине что-то изменилось. Люди в ней разговаривали, моргали глазами, двигались, лава текла…
Я придумывала, что все они спасутся. И та женщина, лежащая на плитах, обязательно обнимет смотрящего на неё малыша. Колонны восстановят, статуи починят, лошадей напоят, лава остынет, мёртвые оживут…
У меня уходило огромное количество сил и энергии, чтобы сочинить и вдохнуть в картину счастливое будущее.
Мне было пять лет, и я была уверена, что такая картина во всём мире только одна. И висит она здесь, прямо сейчас, передо мной. И судьба этих людей зависит только от меня. И никто другой им не поможет.
Я крепко зажмуривала глаза и шептала какие-то детские, придуманные молитвы. А открыв глаза, внимательно смотрела, что изменилось. Но Помпея неизменно погибала. Изо дня в день, из года в год. В соседней комнате спали взрослые, а Помпея погибала. И это разрывало мне сердце.
… Так часть моего детства прошла у подножья Везувия.
Наверное, я намолила целый новый город.
Но где он, я не знаю.
анфас

(no subject)

Я машину не вожу. У меня и прав-то нет. Более того, я и не хотела никогда. Мне кажется, что я бы и не смогла. Нет во мне чего-то, что должно быть заточено под это дело. А вот во сне я часто вижу себя за рулём. И там я всегда езжу на машине Дражайшего, втайне от него. Потому что во сне я помню, что у меня прав нет. И классно, кстати, езжу!
И вот сегодня мне снится, что я еду мимо цирка, а там впереди пробка и менты. И я торможу у обочины, чтобы у меня, не дай бог, не стали документы проверять. Выхожу из машины и иду посмотреть, что там впереди случилось. А когда возвращаюсь, машины моей нет. Потому что я её не закрыла и ключ в зажигании оставила, дура. И я так испугалась (ведь надо как-то Дражайшему об этом сказать), что от волнения проснулась.
Проснулась и позвонила ему на работу. Так, мол, и так, говорю, мне часто снится, что я вожу твою машину, а сегодня её и вовсе угнали. А он говорит, мол, фигня, спи спокойно – она застрахована.
Так что, если её там, во сне, найдут, я ещё покатаюсь. Может, даже на права сдам.
анфас

(no subject)

Однажды во втором классе я записалась в кружок по рисованию. И не в школе, между прочим, а во Дворце пионЭров! Я же не просто так, типа лишний раз посмотреть на нашу классную училку. Я к мастеру! К настоящему художнику!
Настоящим художником была Софья Владленовна - очкастая пенсионерка с маленькими подвижными ручками и большой неповоротливой попой.
- Тааак! – говорила Софья Владленова. – Быстро заткнулись и взяли в правую руку карандаааш!
Она подходила к каждому по очереди и показывала, как правильно надо держать карандаш. У кого карандаш правильно не держался, получал подзатыльник и начинал стараться лучше.
У Софьи Владленовны было совсем плохо со зрением, поэтому она долгое время считала, что я мальчик. Меня и зрячие-то часто с мальчиком путали, так что это ладно. Но однажды она прогнала меня из дамского туалета! Кстати, на тот момент, я ещё не знала, за что, поэтому тихонько поплакала в коридоре, пока никто не видел. Но, впоследствии, в туалет я пробиралась партизанскими тропами, убедившись, что меня никто не засёк.
Карандаши мы точили себе сами. А ломались они, надо сказать просто молниеносно.
- Тааак! - говорила Софья Владленовна. - Быстро подошли по очереди к столууу... и показали заточенные карандашиии!
Точили мы неправильно, получали по рукам, а иногда выставлялись в угол. Когда художница была не в духе, она швыряла карандаши об стену.
Все три месяца моей учёбы мы рисовали кувшин. Один и тот же кувшин. Зато все научились правильно держать карандаш, молчать во время занятия и пригибаться к парте, когда мимо проходила Софья Владленовна.
К концу третьего месяца в группе почти никого не осталось. Дети жаловались родителям на преподавательницу и те прекращали их приводить.
Желание стать художником у меня пропало ещё на стадии эскиза. Остальное время я заставляла себя высиживать занятия исключительно из-за мальчика на первой парте. Его звали Алёша Максимов. И то, как он держал карандаш, как рисовал кувшин, как улыбался, как ел бутерброд в перерывах – повергало меня в трепет. Софья Владленовна была им довольна и ставила всем в пример. Его кувшины висели на стенде в коридоре, он единственный умел правильно точить карандаши и никогда не опаздывал на занятие. Он нравился мне настолько, что за три месяца я ни разу не набралась смелости, чтобы заговорить с ним.
Когда я узнала, что Софья Владленовна приходится ему бабушкой, что-то стало с моей влюблённостью, и я перестала посещать Дом пионеров. Карьера художника меня больше не интересовала. Хотя, казалось бы…
анфас

(no subject)

Чаще стало пригревать солнышко - домашние коты плавными клиньями потянулись к окнам...
Бака мигрировал на подоконник. Иногда ему удаётся погреть спинку под весенними лучиками.

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

Я не раз натыкалась на высказывания, мол, понаеха понавешивают тут своих котегов, засоряют френд-ленту... лучше, мол, вешали бы портреты своих мужиков!
А я так скажу. Бака может любую френд-ленту только украсить! Потому что - во-первых - он умница и кросавчег! А во-вторых, у него есть одно неоспоримое преимущество перед мужчинами: даже если я его кастрирую, он всё-равно будет меня любить!:)