Category: город

зайцы Франки цв.

Что тут можно почитать


  • тут собраны все стихи
  • отдельно цикл Письма к Тэйми
  • и просто письма Кате
  • вот здесь - результаты любви
  • как я это чувствую - нутряки

  • а это все мои рассказы
  • воспоминания о детстве
  • кое-что про время
  • о тех, кого я помню

  • сказка про Франку и её зайцев
  • а здесь Фея по фамилии Дура
  • тут послушать мои песни
  • посмотреть видео

  • посмотреть мои фотографии
  • полюбоваться на котика Баку
  • мои кулинарные рецепты
  • где купить мои книжки
  • ну и традиционные сто фактов



    У меня рак и мне нужна ваша поддержка!
    кликните на картинку, чтобы прочесть мою историю

    _________________________________
    Комментарии скрыты - на всякий случай,
    если вам есть что сказать конфиденциально.
  • зайцы Франки цв.

    Обычаи

    Дотрагиваться до головы непальцев, индийцев, тайцев и некоторых других азиатов, а также гладить по голове их детей крайне неприлично. По местным канонам это священная часть тела, и прикасаться к ней могут только монахи и родители.

    В английском городке Хай-Вайкомб каждый избранный мэр подвергается процедуре взвешивания на городской площади. Эта традиция берёт своё начало в 1678 году, когда жители решили покончить с поведением мэров, воровавших деньги из казны, после чего толстевших от сытной жизни. После года службы мэра взвешивают снова, и глашатай кричит «Прибавилось!» или «Не прибавилось!». В старые времена горожане, услышав о наборе веса, могли освистать мэра и закидать тухлыми яйцами, сейчас эта часть традиции отменена.

    В Таджикистане, особенно в сельских районах, сросшиеся на переносице брови считаются одним из признаков женской красоты. Некоторые таджички, у которых обычные разделённые брови, специально окрашивают участок между ними на переносице.

    В Японии издавна существовала традиция «охагуро» — чернение зубов специальным лаком, состоящим из раствора железа в уксусной кислоте с добавлением красителя из чернильных орешков. Краска на зубы наносилась ежедневно и предназначалась как для «красоты», так и для укрепления эмали. Обычай сошёл на нет только в начале 20 века. Однако в Юго-Восточной Азии эта традиция продержалась дольше, поэтому и сегодня в Таиланде, Вьетнаме и других странах нередко можно встретить пожилых женщин с чёрными зубами.

    В Албании живёт немало «бурнеша» — женщин, поклявшихся сохранять девственность и взамен получивших от старейшин разрешение вести жизнь как мужчины. В традиционном патриархальном укладе албанцев, особенно из северных горных областей, женщинам не позволяется носить мужскую одежду, курить и пить алкоголь, быть главой хозяйства, выполнять многие работы, считающиеся только мужскими.

    Несколько веков назад в королевстве Тонга, что находится в Океании, традиция предписывала отрубать руки непосредственным участникам погребения короля после его смерти. Считалось, что последние прикосновения к телу монарха — это великая честь, которую не должно испортить прикосновение к чему-нибудь другому. Сегодня этот обычай гораздо гуманнее: могильщикам не отрубают руки, а просто запрещают их использовать в течение 100 дней. В это время они находятся в специальном доме, где их кормят другие люди.

    У древних майя признаком красоты считалось косоглазие; поэтому его развивали у ребёнка намеренно, привязывая к его волосам на уровне глаз смоляной или каучуковый шарик. Кроме того, майя намеренно деформировали лобную кость черепа, придавая ей сплющенную форму. Для этого ко лбу младенца через пять дней после рождения плотно прибинтовывали деревянную дощечку.

    Японцы очень большое внимание уделяют группе крови человека, считая, что от неё зависит характер. Обладателям первой группы приписываются решительность и самоуверенность, второй — надёжность и замкнутость, третьей — ум и честолюбие, а четвёртой — уравновешенность, рациональность и требовательность. Группа крови для многих японцев является одним из критериев выбора партнёра для свидания, а для работодателей может стать дополнительным фактором для одобрения или отказа соискателю.
    анфас

    (no subject)

    Как легко, почти походя, мы меняем иной раз всё течение своей жизни.
    «Прощай навсегда» прозвучало, когда мы сидели на парапете у метро, в чужом городе, в чужой стране, где из своего у нас было только вот это короткое расстоянье в один обхват запястья. И всё казалось игрушечным и ненастоящим. И я ещё не понимала, что «навсегда» - это не слово, а цифра. Это число, которое в момент произнесения начинает стремительно расти в геометрической прогрессии.

    Город готовился к Рождеству, повсюду наряжали витрины и украшали фасады, выбирали гирлянды и закупали подарки. В воздухе пахло апельсинами и бенгальскими огнями. Снега не было совсем, но я постоянно мёрзла, и хотела, чтобы всё это поскорей закончилось. И злилась на тебя за то, что ты сидишь и никак не помогаешь мне тебя оставить. Я не смотрела на тебя. А ты сидел и ждал.
    И тогда я встала и пошла вниз по улице.

    Я всё шла и шла, и «навсегда» позади меня росло и заполняло всё пространство между нами. И если бы я оглянулась, то могла бы увидеть, как оно накрывает тебя с головой, как оно не оставляет нам ни одного шанса, как оно догоняет меня и вот-вот догонит… но я не оглянулась.
    Конечно, оно догнало меня, и ушло далеко вперёд, и теперь приходится проживать его день за днём. И приходится понимать, что в моей короткой жизни, в моей единственной короткой жизни, я больше не увижу тебя никогда-никогда-никогда. И понять это для меня представляется невозможным.

    Если есть следующая жизнь (а хочется думать, что есть), то мы можем встретиться там. Мы должны. Мы связаны этим «навсегда» далеко вперёд. И нам всё равно придётся пересечь его, в ту или иную сторону. Мы вынырнем из него, как две огромные рыбы, в совершенно другом пространстве, облачённые в совершенно иные субстанции. И поплывём навстречу друг другу.
    И я очень боюсь, что мы ничего, совершенно ничего, не будем помнить…
    анфас

    (no subject)

    Когда я представляю тебя, то вижу всё время одну и ту же картинку, как я обнимаю тебя в метро, прижавшись спиной к раздвижным дверям.
    Эта картинка самая стойкая, самая осязаемая.
    И только переступив через неё, я вижу все остальные.

    Мне бы хотелось, чтобы рубежный кадр был совсем другим. Как ты склоняешься надо мной в темноте, и лицо твоё близко-близко… как ты выходишь из душа и улыбаешься… как ты целуешь мои колени, а я глажу тебя по волосам… как я просыпаюсь от того, что ты на меня смотришь…
    Но сперва метро.
    И в этой картинке собрана вся нежность и всё отчаянье. И я даже знаю, почему.
    Чтобы не забыть, сколько и чем мы за это платим.

    Через двое суток я сяду в поезд и уеду отсюда в другую жизнь, в мою параллельную реальность. И так будет ещё много раз. Пока однажды раздвижные двери за моей спиной не откроются внезапно. И тогда я выпаду из тебя, как из вагона метро.
    И если ты успеешь меня удержать, мы навеки зависнем в этом падении, как Пизанская башня. И наши тени упадут рядом, и уже никогда не разомкнут объятий.
    И я даже не знаю, что хуже…
    анфас

    (no subject)

    Расстояние между "ты" и "было" - каких-то несколько металлических фраз...какой-то жест...какое-то "помутилась"...
    Город стал плоским, и поскользнуться можно с каждого слога. Наощупь, почти на четвереньках, руки мерзнут - пустое (нестерпимо хочется улыбнуться). Наткнуться бы на что-то, пока глаза закрыты - не на что. О, как пустота эта ноет и болит (болит? нет, боль места требует).
    "Смута" - смешное слово, сумеречное и похожее на клубок с распущенного свитера. И спицы воткнуты крест-накрест. Выдернуть их с кровью и криком, нанизать петель..."за маму", "за папу", "за бабушку", за каждую горькую слезинку, за каждую потерю, за все безвкусные поцелуи, за бездарные обьятья, за "их" правоту и моё "пыталась"... Нанизать петель, да навязать тебе кучу варежек с узорами, чтобы пальцы не мерзли, чтоб ладошки были теплыми, когда лицом в них утыкаюсь.
    Ты прийдешь домой вечером, скажешь:
    - Ах, умница моя! Сколько же ты славных варежек сегодня навязала! Радость моя, так ведь весна почти! - и заулыбаешься.