Category: происшествия

зайцы Франки цв.

Что тут можно почитать


  • тут собраны все стихи
  • отдельно цикл Письма к Тэйми
  • и просто письма Кате
  • вот здесь - результаты любви
  • как я это чувствую - нутряки

  • а это все мои рассказы
  • воспоминания о детстве
  • кое-что про время
  • о тех, кого я помню

  • сказка про Франку и её зайцев
  • а здесь Фея по фамилии Дура
  • тут послушать мои песни
  • посмотреть видео

  • посмотреть мои фотографии
  • полюбоваться на котика Баку
  • мои кулинарные рецепты
  • где купить мои книжки
  • ну и традиционные сто фактов



    У меня рак и мне нужна ваша поддержка!
    кликните на картинку, чтобы прочесть мою историю

    _________________________________
    Комментарии скрыты - на всякий случай,
    если вам есть что сказать конфиденциально.
  • анфас

    Милорад Павич

    • Один из верных путей в истинное будущее – это идти в том направлении, в котором растет твой страх.

    • Человек, чье сердце полно молчания, совсем не таков, как тот, чье сердце полно тишины.

    • Читатель находит в книгах то, чего не может найти в ином месте, а не то, что писатель внес в роман.

    • Жизнь не может быть лекарством от смерти, хотя смерть – безусловно лекарство от жизни.

    • Судьбу женщины всегда решает ее "да", а судьбу мужчины - его "нет".

    • Из всего, что есть на свете, мысли больше всего похожи на боль.

    • Будущее - не невеста, оно не спрашивает, берем мы его или нет.

    • Короче говоря, если вы что-то ищете и не находите, не теряйте надежды. Может быть, это "что-то" найдет вас.
    анфас

    (no subject)

    Об одиночестве можно говорить только с самим собой. Любая попытка диалога предполагает наличие другой стороны – кого-то смотрящего, слушающего или читающего. А это нарушает чистоту эксперимента.
    Когда-то каждого из нас, маленького и тогдашнего, оставляли одного (дома, в садике, во дворе, в темноте спальни, в пустоте квартиры…). Там мы впервые постигали своё одиночество. Мы проваливались в него, чтобы встретиться с самыми жуткими страхами, и, вернувшись, никогда уже о них не забывать.
    Я помню, как шести лет отроду со мной случилось страшное прозрение. И я просидела в дедушкином сарае до глубокой ночи, пытаясь приладить к себе слово «смерть». В темноте и одиночестве, забившись в старое кресло, боясь пошевелиться. Ничего мучительней и слаще со мной не случалось.

    В детстве можно найти массу альтернативных вариантов. Ещё ничего не знаешь о неотвратимости, о бесполезности, ничего немыслимого пока не можешь представить. Город стоит на семи холмах, жизнь обтекает его со всех сторон, время бесконечно…
    Я заметила, что именно те, кто страстно желает бессмертия, чаще всего совершенно не знают, чем занять несколько дождливых вечеров.
    Все верят, что жизнь имеет какой-то смысл. Бессмысленность пугает и мы силимся заполнить любую пустоту – чем угодно, только не собой. Каждый считает, что заслуживает большего, не понимая, что уже живёт в избытке. В попытке придать значимость своему существованию, мы лишь увеличиваем энтропию.
    «Когда дерутся слоны, страдает трава. Когда слоны занимаются любовью, страдает трава". Это я к тому, что если убрать звук в телевизоре, то горе и торжество выглядят практически одинаково. Мы плохие актёры и порой сами не верим в свою игру. Я где-то прочла, что в борьбе за внимание зрителей даже самый гениальный актер не может соперничать с открывающейся дверью. И так во всём.
    Взрослеть тем интереснее, чем бессмысленней. Приходится обращаться к вещам совершенно иного порядка. Необъяснимым, неосязаемым, не облачаемым в слова...
    анфас

    Июньские стихи

    Это подборка июньских стихов разных лет.
    Много получилось ...

    * * *

    Не говори о нас, не говори,
    и даже в самом сердце де Пари,
    где мы могли однажды умереть,
    когда бы жизнь
    не праведней, чем смерть,
    когда бы свято место не про нас,
    когда бы жили
    только в этот раз.
    Но до сих пор пульсирует внутри:
    не говори о нас, не говори.

    Во мне растут сады и города,
    во мне горит небесная руда,
    скрипят качели, облако плывёт,
    а на качелях
    девочка поёт.
    И так поёт, что не о чем жалеть,
    покуда жизнь
    не праведней, чем смерть,
    покуда всё растает до зари,
    как фонари проспектов де Пари.

    И уцелеет только горизонт,
    но говорить об этом не резон –
    слова легки, изменчивы, пусты...
    Внутри меня
    висячие мосты,
    под небом птица, рыба в глубине –
    как это всё
    вмещается во мне,
    живёт и дышит, требует любви?
    Там старый дом шиповником увит,

    почтовый ящик на его двери
    (не говори о нас, не говори),
    вокруг стоит высокая трава,
    и на ветру
    качается едва,
    и в той траве лежит мой детский страх,
    мой детский стыд,
    мой ужас на губах,
    моя тоска, моя смешная боль –
    всё, что ещё не связано с тобой,

    лежит в траве, но не болит давно...
    И я смотрю, как старое кино,
    и вижу только утро и восход.
    И на качелях
    девочка поёт.
    О, эта песня – всё нутро моё,
    а жизнь и смерть –
    лишь строчки из неё.
    И если хочешь, слушай и смотри.
    Но ничего о нас не говори.

    * * *

    Collapse )

    * * *
    анфас

    (no subject)

    К лету пространство постепенно загустевает, делается вязким и янтарным, как липовый мёд. Всё вокруг немного замедляет бег, меняет ритм, удлиняет амплитуду. Это совсем другое время, которое хочется жить неспешно, созерцая, растягивая и смакуя, как долгожданные каникулы. Все смыслы к концу лета созреют и наполнятся спелой мякотью и новым соком, спокойной радостью и удовлетворением. А пока молодая завязь уверенно прорастает сквозь все сомнения, заполняя пустоты и прорехи внутреннего сада.

    В начале лета ты ещё избавлен от тоски по убыванию жизни. Вычитание из тебя времени ещё не так ощутимо, не так обозримо. Ещё можно наращивать, прибавлять и копить. Хотя это самая большая иллюзия, самая хитрая уловка, которую мы прощаем лету взамен на его щедрые обещания и наши собственные надежды.
    Смерть, старость, однократность жизни — всё это слишком неуместно, слишком неактуально. Летом все немного моложе, немного уверенней, немного счастливее. Во всяком случае, хочется так думать.

    Лето выращивает нас, выхаживает, как заботливый садовник. Отучает от спешки и тревоги, от суеты и уныния. Заливает солнцем наш внутренний мрак и силится растопить наш внутренний лёд.
    И когда рассеется этот мрак и сойдёт этот лёд, отступят все монстры, рождённые твоими страхами. Дышать станет легче, улыбаться светлее, любить естественней, верить проще. И мы снова будем всесильны и бессмертны. Целую вечность. До самой осени.

    А пока нужно сделать невозможное, какое-то сверх усилие, выжить и выстоять, перестать жалеть себя. Заново доказать теорему жизни и веры. Лелеять каждый миг, который дарован без страха и боли, стойко переживать другие времена. Сочинять себе маленькие желания и рубежи. Верить, верить, верить. И потихоньку отвоёвывать ещё одно прекрасное земное лето. Ходить по Божьей ладони с сердцем, полным любви и благодарности. И может быть, может быть, получить ещё один маленький шанс — ещё немного бесценного времени, немного волшебного летнего элексира, немного жизни...
    анфас

    (no subject)

    Оттого, что зима, оттого, что глядит из ночи
    подворотнями глаз белый город в белёсое небо,
    оттого, что у памяти не было веских причин
    нас кормить от души воробьиным усушенным хлебом,

    мы стоим посреди этой жизни одни, посреди
    этих смертных людей, что покуда отчаянно живы,
    и, мне кажется, чаще теперь холодеет в груди
    оттого, что пейзаж истончается вглубь перспективы,

    означая её завершение. Можно и впредь
    раздвигать пустоту в бесполезной попытке ответа,
    но, похоже, никто дальше смерти не хочет смотреть,
    дальше снега её, дальше этого белого света.

    Мы войдём в этот свет, в этот год, в этот белый предел,
    как входили до нас в ту же реку, в бессменную данность.
    Оттого ли, что строй воробьиный наш так поредел,
    Рождество долгожданно, воистину, долгожданно...

    (2014)
    анфас

    (no subject)

    Меня сегодня спросили, какая моя любимая сказка. Я никогда об этом не задумывалась. Среди знакомых в тренде «Маленький принц», «Алиса в стране чудес» и «Снежная королева». И ещё «Про ёжика и медвежонка». Наверное, у меня нет любимой сказки.
    В связи с этим попыталась вспомнить, читала ли мама мне на ночь, пела ли колыбельные — и ничего такого не помню. Кажется, я всегда засыпала одна, и темнота пугала меня своими звуками и невидимыми чудищами.
    По-настоящему на ночь мне читали лишь однажды. И это была совсем чужая мама.
    Мне было уже восемь лет, и я заночевала у Ксюши после её дня рождения. Мы с Ксюшей в то время за одной партой сидели и жили практически через улицу. И её мама читала перед сном младшему сынишке. А мы с Ксюшкой лежали рядом на диванчике.
    Помню как сейчас, это была «Малахитовая шкатулка» Бажова. Я боялась пошевелиться, боялась, что это волшебство кончится. Ксюша с братом давно спали, а их мама всё читала мне и читала, пока сказка не кончилась.
    А я ещё долго лежала, глядя в темноту, и старалась не плакать.

    Читал ли мне папа? Вряд ли... Как-то совсем рано его не стало в моей жизни. Почему-то самое яркое воспоминание, связанное с ним, как я стою в колготках на диване, мы пришли с прогулки, и папа снимает с меня свитерок через голову. А свитерок такой, знаете, с двумя пуговками на плече. И эти пуговки застёгнуты. И свитер давит мне уши, и больно, а папа тянет и тянет. А я понимаю, что пуговки застёгнуты, только сказать не могу – я ещё, вообще, толком не умею разговаривать.

    А потом, когда я уже жила с бабушкой, мама придумала с этими пластинками…
    Она купила мне «Карлсона», «Бременских музыкантов» и «Ослика, который искал счастья». Вот этот маленький белый ослик – это была большая трагедия моего детства. Там была такая песенка, от которой я каждый раз плакала. Потом в моей жизни было много песен с подобным эффектом. Но тогда… тогда мне было четыре года, и казалось, что нет на свете никого несчастнее меня и этого ослика.
    И я знала, что сказка кончается, в общем-то, хорошо. Но каждый раз ужасно мучалась, слушая её. А не слушать тоже не могла.
    И однажды я сломала пластинку. Я положила её на кресло и прыгнула двумя ногами.
    Пластинка разломалась на три куска.
    Это был, пожалуй, единственный акт вандализма за все четыре года моей праведной жизни.
    Более того, маме я сказала, что пластинка потерялась.

    Я никогда больше не слышала этой сказки. Хотя потом сделали даже мультфильм кукольный, по мотивам. Там какой-то незнакомый мне ослик тоже ходил с пустым мешочком для счастья. Но он меня совсем не трогал.
    Мой ослик был мёртв, и не было ничего такого, что могло бы его оживить.

    Когда меня спрашивали, кого я больше люблю, маму или папу, я отвечала в зависимости от ситуации. Хотя в душе понимала, что больше люблю бабушку. Но бабушка никогда об этом не спрашивала. А я никогда не говорила.
    Я очень долго не умела говорить о своей любви. Мне порой кажется, что я до сих пор этому не научилась.

    У моей минской подруги двое деток. Как-то на зимние праздники я гостила у неё, когда дочке было десять лет, а сыну два с небольшим.
    Каждый вечер перед сном она пела детям «Купалинку». Каждый божий вечер! Она садилась между детскими кроватками и пела. А детки тихонько подпевали, очень нежно и красиво.
    И вот несколько вечеров кряду я была допущена до этого таинства.
    Мы закрывались в детской, словно в волшебной шкатулке, и пели в четыре голоса. В комнате было темно, и звук плыл где-то под потолком. И всё было похоже на декорацию к сказке.
    За окном падали медленные снежные хлопья, а высоко в ночном небе проплывал маленький белый ослик.
    И, клянусь вам, он мне улыбался.
    анфас

    (no subject)

    Вон там вдалеке должно быть море. Но нынче моря в Одессе нет. С высоты восемнадцатого этажа я вглядываюсь в туман на горизонте, но он не рассеивается уже вторые сутки.
    Здесь в квартире витражные окна — от пола до потолка. Вчера вечером туман подступил к самым окнам. Катя раздвинула шторы, а мир исчез. Мы стояли поражённые, как герои «Бойцовского клуба» в финальной сцене. Только несколько еле заметных огоньков внизу выдавали жизнь в этом невидимом пространстве.
    Однажды вот так шагнёшь в неведомое — в туманную пропасть, в нежилую пустоту. И выйдешь по ту сторону бытия. И пойдёшь дальше. Потому что «Letum non omnia finit» — со смертью всё не кончается...

    анфас

    (no subject)

    Бессонница изматывает. Ночь заливается в комнату, словно чернила, и до утра ты чувствуешь себя мятым текстом, который пишут и переписывают до самого утра. Считаешь овец, цыплят, камни... Часы в тишине тикают так, словно дом вот-вот взорвётся.
    В детстве не спать было страшно. Каждый предмет в комнате мог стать началом жуткой истории. Каждый шорох грозил катастрофой. И закрывал глаза, чтобы воображение не рождало монстров. Но все они на внутренней стороне век, все они внутри нас. Многие освоились и присмирели, иные рассеялись и забылись. А с новыми приходится договариваться каждый раз. Порой мне кажется, что я неплохо преуспела в этой науке. Пока есть внутренние запасы радости, резервы надежды и какое-то количество сил, чувствуешь себя маленькой упрямой Гердой на пороге бесконечной зимы. И пройти эту зиму насквозь из непосильной задачи становится просто обычным порядком вещей.
    Дни всё короче, ночи всё длиннее... Осенью в воздухе столько смерти, что жизнь прекрасна!
    Растения сбрасывают семена, и в них тут же запускается программа перерождения. И до весны они будут наливаться новой силой и молодой жизнью. Таков закон природы. И если мы ничего не испортим, он распространится и на нас. Ради этого стоит постараться.

    * * *

    Ты слышишь, под нами несутся составы метро,
    Древесными кольцами ночь раздвигает нутро,
    В ладонь-пятилистник ложится прожилка судьбы.
    Когда бы не сумерки эти, то где бы ты был,
    Когда бы не темень, где, руку ко рту приложив,
    Очнёшься от яви, не ведая, мёртв или жив,
    Садишься в постели - мелькают в окне фонари -
    Мы едем, любовь моя, слышишь, грохочет внутри.
    Светает стремительней, чем облетает листва,
    Быстрее, чем выдох умеет сложиться в слова,
    Быстрее, чем нас опознают на каждом посту,
    Быстрее, чем стрелки часов на стене прорастут.
    Быстрее, чем время продавит решётку груди...
    Светает, светает, любовь моя,
    всё позади.